Только потом и Нурс, и Леня Басов, через день Полесов тоже сникли. Нурс устроился в последних санях связки, которую тянул Гусаров. Укутался в плед и сверху накинул спальник. Из-под меховой шапки лишь торчал горбатый нос, и глаза со злостью и уныньем вглядывались в сенажную мглу, на проступавший где-то за пеленой перевал, никак не желавший приближаться. Иногда Руслан окликал Олега, сквозь гудение ветра спрашивал:
- Чего, Гусарик? Долго еще? Шевели копытами! Или зря вас, сволочей, кормлю?
В сутки по прикидкам Гусарова продвигались на километров двенадцать-пятнадцать. Как пройдешь больше, если останавливаешься через каждые полчаса и на дорогу тратишь не более семи часов в день? Час уходил, чтобы сняться со стоянки, уложить палатки и шмотье в сани, забрать все туго и аккуратно брезентухой, два часа перед наступлением темноты, чтобы разбить лагерь, основательно зарыться в снег, вычищая саперной лопатой полутораметровое углубление для каждой палатки, прорубая между ними проход и маленькую площадку для костра. Прием именно такой хлопотной установки лагеря – не блажь, а необходимость, выстраданная прошлым опытом ходоков. Ведь среди ночи ветер мог разыграться так, что палатки, как их не крепи, схватит неожиданным шквалом, волоча по камням, кувыркая, утащит в темные объятия смерти. Толстый пласт слежавшегося снега защищал, и чем глубже в него заберешься, тем надежнее, спокойнее на душе, когда вокруг лютует непогода. Однако при углублении в снежный пласт таилась другая опасность: если начнется снегопад, то трудно выбраться поутру из вырытой собственноручно ловушки.
Когда слева встали скалы, ветер стих. Возможно, он поменял направление, и высокий отрог теперь гасил его порывы. Ветер стих, но вернулась прежняя напасть: волки. Как разглядел в бинокль Гусаров, та же стая, что увязалась за последним изгибом Колквы и преследовала до сумерек, пока Хват, укрывшись за сугробом, не поймал одного из серых, в оптику «Сайги». Попал-таки со второго выстрела. Странно, это помогло. Голодная стая отвязалась, занявшись пожиранием своего собрата. А теперь вот они снова: восемь крошечных точек на ровном снежном поле, раскинувшемся от скалистого склона до края далекого леса.
Угрозы от стаи пока нет. Страшно, когда зверь застает врасплох: нападает неожиданно из кустов или ночной темени, и у тебя нет возможности не то что вести прицельную стрельбу, а даже взять наизготовку оружие. Сейчас вся стая видна точно темные крапинки на белой скатерти вечной зимы. Были бы ближе, можно пострелять из Серегиного карабина. Но до темноты близко они не подойдут, потому что в вопросах жизни и смерти, зверь зачастую умнее человека. И не нападут они на открытом месте, а подкараулят возле подлеска или у нагромождения камней.
- Дрянь непонятная, - Сейфулин вернул бинокль Гусарову и сполз с ледяной глыбы к саням.
- Может, пока засветло, подкрасться к ним вдоль наносов. Я метров с трех сотен достану точняком, - предложил Хватов, похлопывая цевье «Сайги». – Гена, - он кивнул на Мобилу, - и Егор с калашами для подстраховки. Это если на меня попрут.
- Такой трюк не выйдет. Это же волки, а не овечки на лугу. Незаметно к ним не приблизишься даже если ползком. Это, Серж, сто пудов. И стоим мы по ветру. Почуют движняк в их сторону, отойдут к лесу, - пояснил Гусаров. – В общем, сейчас лучше не дергаться - поимеем только дурные метания. А Сейф прав, странно ведет себя стая. Будто и повадки у них не волчьи.
- Я от охотников-эвенков слыхал… - Асхат присел на ледяной выступ и снял шапку, укладывая со лба к затылку длинные волосы, - не знаю, говорить или нет.
- Эй, давай, раз начал, - поторопил его Бас.
- В штаны наложите, если скажу, - ухмыльнулся татарин. – Короче, так… По поверьям охотничьих людей, волки – не простое зверье, а слуги Смерти… Вот такая байда. Егор, ты не скалься. Когда поживешь некоторое время в тайге, то поймешь, лесные сказки ближе к правде, чем многие церковные проповеди. Волки – это слуги Смерти. Можете верить, можете - нет. Если стая идет за тобой долго, при этом не нападает – здесь самый прискорбный знак. Смерть, значит, топает за этой стаей к вам на последнюю пирушку. А серые ее поводыри и выжидают, когда старуха с косой возьмет ей предназначенное, чтобы потом уже накинутся, захрустеть мертвыми косточками.