- Затем, чтобы мы остались ни с чем, и сдохли, раз их пули нас не нашли. Чего здесь не ясного? – Олег сгреб пятерней немного раскисшего снега и обтер им лицо. Голова казалась пьяной, больной, и мысли метались в ней темные-темные. Перед глазами горячий огонек костра, а вокруг холодный беспощадный мир, скованный льдом, занесенный снегом. Кое-где еще теплится людская жизнь, но люди стали что волки. Нет большой разницы, с кем встречаться на тропе, с теми или другими.
И все-таки, если подумать хорошенько и трезво, изгоняя из головы колючие, злобные мысли, то непонятно получается. Раз Бочкаревские утомились ходить в Озерное и сунулись на разбойный промысел, то должны были утянуть все. Ну так, по логике вещей… Чего же аккумуляторы в костер, если они в Пещерах дефицит и за них сорок-пятьдесят целковых выручишь точно? Не разумно как-то.
- Старшего нашего раздели? – Гусаров убрал от лица мокрые пальцы. В сумерках он не успел разглядеть труп Ургина.
- А как же. Думал взять его ботинки и полушубок, - Асхат повернулся, всматриваясь в темноту, где лежали навеки смирно Ургин с Кучевым. – Ведь ему теперь все равно. И с Кучи верхнее сняли, наверное, сожгли. Карманы их надо пощупать обязательно.
- Замшевку с Уригина тоже стянули?
- Оставили, но порезали. Рукава оттяпали и на груди огромная дырень, будто хотели добраться до сердца. К чему тебе его замшевка, маловата же будет? – Сейфулин подтолкнул в огонь несколько сучьев. Хвоя, потрескивая, схватилась оранжевыми длиннющими языками, и запахло приятнее, словно не на погребальном костище собственных вещей, чаяний и надежд, а возле уютного огонька, которые разжигали по обычаю после утомительного дневного перехода.
- Да не она мне нужна, а то, что в ней. Идем, нехрен здесь задерживаться, - Гусаров сошел на тропу, и отвернулся от костра, чтобы глаза скорее привыкли к темноте.
- Слышь, Олеж, а что в ней? – спросил из-за его спины татарин.
- Не знаю точно что. Записи у него хранились важные, - пожав плечами, ответил Олег. – Держал во внутреннем кармане замшевки. Вот у меня мысль, что дело вовсе не в нашем товаре, а в этих записях. Поэтому на нас самовольцы… Но это так, предположение – сильно над ним мозги не напрягай. Давай, ребят хоть камнями привалим, - он направился к бездыханным ходокам.
Стемнело окончательно, и Асхату пришлось пустить в дело фонарик. Прежде чем заняться погребением, решили немного помародерничать: хоть и мертвые люди, а свои, и не будут они за такое неприличное внимание сердиты на том свете. Может, наоборот - спасибо скажут, что ценные вещицы не сгниют вместе с костями, а принесут кому-то пользу. Самовольцы, прежде чем оставить Ургина, хорошо почистили его карманы: не осталось ни хорошее армейского компаса, ни серебряного портсигара, ни патронов. И амулет яшмовый забрали по глупости: не знали, что в чужих руках эта вещь накличет значительные горести. Единственную пользу, что Асхат извлек из покойного старшего, это кожаный мешочек с солью. Ромку, беднягу, не так обчистили: Гусаров сразу обнаружил в боковом кармане его штанов десяток патронов с АКСа, и в заднем, завернутую в бархатный лоскут заначку – шесть целковиков (пещерные отливали рубли по пять граммов) и два пятнадцатиграммовых скрябца (в честь Михаил Ивановича Скрябцова прикипело такое название к этой монете). Еще серебром набралось тридцать копеек. В сумме небольшие деньги, но когда ты нищий: нет даже пустого рюкзака за спиной, нечего жрать и патронов всего на один негорячий бой, то такая находка целое состояние.
Камни пришлось носить от подножья скалы, где заканчивалась осыпь – там имелся участок свободный ото льда. Управились за полчаса, уложив Ромку рядом с Ургином, и навалив над ними небольшой бугорок. В общем, насколько смогли, поступили по-людски, чтобы серая стая или дикие псы не потревожили ребят. Еще бы впить на могилке за благополучие их душ, да где же взять? И отходную Гусаров произнес сбивчиво, неумело, потому что блокнот с молитвами, переписанными с затертой церковной книжицы, сгорел, а в памяти такие слова пока еще не закрепились.
- Душам их тепло и радость, - склонив голову, заключил Сейфулин, далекий от какой-либо веры.
Олег положил на язык щепотку соли.
Отошли немного, оглянулись на черный бугорок под скалой, и направились по тропе. До Восточной Берлоги по светлому часа два ходу, а ночью, когда темень такая, что шею можно свернуть чуть ли не на каждом шагу – ведь кое-где идти вдоль скал над обрывом – так не меньше часов трех с лишком.