В пути Гусарову все вспоминались последние хождения с Ургином. Как на шахте застряли на пять дней без жратвы, и не могли выбраться, ведь рядом основалась здоровенная стая мерхуш. Сколько из лаза не выглядывали, а они все рядом между кедров: пепельно-серые, едва разглядишь на грязном снегу; глазища огромные, словно склянки с темной кровью; и каждая размером не меньше медведя; клыки такие, что любой зверь из прежней жизни позавидует. И собралось бы их две-три, то справились бы – постреляли, но когда такого зверья поболее, то лучше затаиться, лучше с голоду сдохнуть, чем стать ему пищей. Вспоминал и поход в Выселки. Народ в них самый бедный в округе и на ходоков смотрит как на посланцев земли обетованной. Ну а кто гол, тот и зол, и от отчаянья способен на любую дурь. Едва завечерело, напали на него с Ургином местные вшестером без ружей, обрезов, потому что патроны где им взять. Худые, жалкие, обвисшая желтая кожа видна в прорехах одежонки. Ножи повыхватывали, думали так запросто ходоковскими вещами разжиться. Ургин милостливо стрелять не стал, что не похоже на него. Одного отшвырнул, другого ухватил за кадык, а потом говорит таким внятным и ледяным голосом, что остальные застыли, точно в землю вмерзли:
- Никогда не трогайте ходоков. Никогда. Сейчас живете впроголодь, а без нас вовсе сдохните.
Затем вытащил из рюкзака две банки кильки и пакет сушеных грибов вперемешку с сухарями, отдал им, вдобавок великодушно каждому по целковику. После этого Ургина в Выселках зауважали больше, чем двух своих верховод. В Пещерах и Оплоте Ургина не любили и боялись, а в Выселках ему чуть ли не кланялись после того случая. Хотя его никто бы не назвал добрым. Скорее наборот: пощады в нем жило мало, но проступала видная всем справедливость. Особый он был человек, и теперь больше нет особого человека.
Когда до Берлоги осталось километра три и тропа пошла под уклон, Гусарову почудился, тоненький звук, вроде писк, беспрерывный и шаг за шагом нарастающий. Олег повертел головой, стараясь определить направление, но так и не смог разобрать: накатывалось будто широкой волной с юга. Странное явление, но что поделаешь, за последние годы в округе много странного, чаще всего этих хреновы странности, ничего доброго не приносили. Татарин, шедший сзади, писк тоже услышал. И оба они стали, гадая, что и откуда?
- Давай сюда, - Олег толкнул друга к невысокому останцу, справа от тропы. Что бы там ни было, а другого укрытия рядом не найти.
Добежали быстро, хрустя ноздреватым снегом. Сели, где удобнее и приготовили оружие. Писк этот Гусарову напоминал нечто неприятное, даже отвратительное, и что-то связанное с ним вертелось в сознание, такое знакомое, обыденное, будто вот-вот и откроется в закоулках памяти, но зацепиться за воспоминание не удавалось.
Минут через пять тягостного ожидания Сейфулин первым разглядел, что снег между тропой и поваленным лесом потемнел или исчез вовсе, точно слизнуло его огромным языком. Хотелось посветить фонарем, узнать, в чем причина, но кнопку мешал нажать страх, да и Гусаров бы не одобрил: не стоит выдавать себя, пока не определена опасность - таков неписаный закон на любой дороге между поселениями.
Когда черный язык вытянулся до тропы, Олег вдруг вцепился Сейфулину в локоть и прошептал на ухо:
- Крысы!
Он и прежде слышал от озерных и выселенцев истории об огромном скоплении крыс, мигрировавших куда-то на северо-восток. Чем они кормятся – непонятно, но их по многим наблюдениям стало больше. Кто-то говорил, что проблема пропитания для мерзких зверюшек – вовсе не вопрос: проделывая разветвленные норы в глубоких снегах, они находят погибших после Первой Волны людей и животных, и вот им пиршество. А ведь сколько под снегом трупов: много, очень много! Погибли почти все. Разлившиеся воды Енисея, других рек нанесли и выплескивали по границам кряжа целые горы трупов, которых вскоре забрало снегом. Если не останется в округе этого горестного мяса, то проклятые грызуны так неразборчивы, что способны утолить голод корнями и корой деревьев, всем, что им по зубам. Наверное, они – единственные из прежних обитателей Земли, которые непременно выживут.
А еще бытовала легенда, что в одну оттепель крысы спасли ходоков, нарвавшихся на крупную волчью стаю: ходоки кое-как забрались на ближние сосны, а от волков не осталось ни шкур, ни костей. Вот такая дурная легенда, и не разберешь больше в ней добра или худа.
Вскарабкавшись к среднему выступу останца, Гусаров затих. Кто знает, на что ведутся грызуны, ужасные в своей огромной массе: на звуки, запахи, на движенье? Асхат устроился левее Олега, и старался дышать с редкой аккуратностью, ведь камень под ним покатым и обледенелым – того и гляди слетишь вниз. Так и сидели: руки, ноги затекли, и стало мучительно, что хотелось орать или сползти вниз, и будь что будет. Но удержались, пока крысиный писк не умолк совсем.