Наверно это был ничего себе такой семейный подряд: мать наводила, а отец-стрелял. Само собой разумеется, вопрос о том, чтобы «откосить» от службы в такой семье даже не рассматривался.
Прошли сутки, наступило «долгожданное» утро. Мягкое солнце ранней осени нежно согревало просыпающуюся землю, играя лучами на золотистой листве, но приятную картину окружающего мира кардинальным образом портили своей «шубой» казенного цвета стены сборного пункта, навевая ассоциации о местах не столь отдаленных. Перед ними стояли трое: мать, отец и сын. Отец подал сыну руку, прощаясь, он всегда был сдержан в чувствах, и на этот раз не изменил себе.
- Ты давай, держись там, не пройдет и двух лет, как вернешься домой генералом, с полным пенсионом - пошутил он чьей-то чужой, где-то случайно услышанной фразой.
- Ага, с усами и шашкой - не отставая от него, пытался юморить в ответ Дмитрий.
Мать просто обняла его и отстранилась, она молчала, но по лицу было видно, как ей тяжело.
- Ну, я пошел, но мы еще увидимся на вокзале, перед отправкой поезда - Дмитрий деревянно улыбнулся и, получив в ответ спокойный кивок отца, на негнущихся ногах пошел по дорожке из бетонных плит в здание. На душе бешено скребли все кошки этого города.
День был не по осеннему теплым, вечер тоже не подкачал, обнимая людей на перроне ласковыми сумерками. В них, на фоне зеленого железнодорожного состава бурлила человеческая каша, состоящая из призывников, провожающих их родителей, девушек, друзей и стоящих несколько особняком «покупателей».
Все это человеческое месиво непрерывно двигалось, кто-то кого-то искал, решал какие-то неотложные вопросы. Но было в нем и множество неподвижных островков, где стояли, смеялись, кое-где уже пьяными голосами, хлопали по плечу без пяти минут защитника Родины, мол, да ты не робей, прорвешься! Какая-то девчонка, видимо, только сейчас по-настоящему осознав неизбежность долгой разлуки, буквально повисла на более рослом молодом человеке, впившись в его губы долгим поцелуем.
Мозг Дмитрия схватывал все эти моменты, намертво отпечатывая их в памяти, словно хотел запомнить, как можно больше впечатлений, той, уже практически оставшейся в прошлом жизни.
Он смотрел на отца и мать, все слова уже были сто раз сказаны, больше говорить было нечего. Обнял их на прощание, краешком зрения уловив заблестевшие слезинки в уголках глаз матери. Тут громко, но невнятно что-то заголосили стоявшие у дверей вагонов проводники, по перрону заметались офицеры - старшие групп, сопровождающие призывников в свои воинские части, загоняя подопечных в вагоны. Дмитрий развернулся и вошел в вагон. Пошипев минут пятнадцать, зеленый крокодил поезда тронулся с места и повез своих пассажиров в их крайне неясное будущее.
Проводница, средних лет тетка, узнав, что весь ее вагон будет занят призывниками, тут же пошла и закрыла все выходы, видимо, во избежание каких-либо происшествий, таким образом, все ее пассажиры оказались изолированы от остальной части поезда. Спустя пол часа в плацкарт, где сидел Дима и еще трое парней, заглянул молодой сержант, бывший на подхвате у старшего группы, не менее молодого старшего лейтенанта.
- Ну что, мужики? - обратился он к пассажирам.
- Надо бы это...Старшего угостить, чтобы нормально относился... Правильно я говорю? - одновременно с этими словами он бросил плотоядный взгляд на туго набитые сумки будущих бойцов. Матери, отправляя родные чадушка в армию, не поскупились и обеспечили сынков продуктами так, словно им предстоял, как минимум, переход через Альпы.
- А это...Выпить понемногу тогда можно будет? Все-таки последний день на гражданке - спросил с нижнего места парень в синей олимпийке.
- Конечно можно! - ухмыльнувшись, ответил сержант.
- Только вы тогда и старшого этим делом угостить не забудьте - уточнил он.
Видимо такие условия всех устроили, Дима тоже не возражал, благо все имеющиеся у него продукты за время пути съесть было просто нереально. Вояка оперативно собрал всю полученную натурой мзду в открытый вещевой мешок и пошел дальше по вагону повторять вышеописанную процедуру.
Делать было абсолютно нечего, Дмитрий откинулся на спину, колеса вагона настукивали какой-то усыпляющий мотив, незаметно погружая его в забытье.