— Что, вернемся к нашим б-баранам? — предложил он, споткнувшись на звуке «б», утирая пальцами глаза под очками.
На этот раз процедура закончилась успешно, хоть и тянулась подольше. Интересно, равнодушие, полное, абсолютное равнодушие — и ко мне самому, и к принесенной мною информации, возможно, необыкновенной важности, к моему времени, наконец, — читавшееся на его лице, — это прием или особенность характера?
— Так какая же у вас информация?
— Я получил от Ивлева письмо…
Я замолчал: следователь как-то странно всматривался в меня.
— Слушайте, — сказал он наконец, — а вы знаете, вы очень похожи на Ивлева…
Действительно, мы похожи друг на друга, но слово «очень» — страшное преувеличение. Нас иногда путали, но ошибались всегда люди посторонние, плохо знавшие нас обоих или же видевшие нас мельком, издали, давно. Мы похожи, как бывают похожи люди одной национальности, одной профессии, одного происхождения.
— Вы родственники?
Мгновение я колебался, думая, какой ответ будет полезнее Виктору.
— Нет,
Говорят, для китайцев, особенно не привыкших к общению с европейцами, все европейцы на одно лицо. Возможно, и здесь обманывала наша принадлежность к чужому народу? Однако, как мудро заметил следователь, вернемся к нашим б-баранам.
— Я получил от него письмо, из заключения.
— Можно? — сказал следователь, протягивая руку.
— Что? — спросил я.
— Письмо.
— У меня его нет.
— Вы же сказали, что получили от господина Ивлева письмо… Или я вас неправильно понял?
— Я получил от него письмо, но письма у меня нет. Я его уничтожил.
Я не лгал, я просто пересказывал то, что придумал вчера вечером, возвращаясь домой с прогулки после чтения дневника, а додумал ночью, по понятным причинам почти полностью бессонной.
— Как это вы его уничтожили?
— Сжег.
— Почему?
— Просто испугался. Мне не хотелось иметь к этой истории никакого отношения. Боюсь, каждый поступил бы на моем месте приблизительно так же.
Следователь смотрел на меня с сомнением, чтобы не сказать с неприятным недоверием.
— Когда вы его получили?
— На прошлой неделе. В среду.
— И как, вы говорите, оно попало к вам?
— Пришло по почте.
— Просто по почте?
— Да.
Следователь закурил, задумался.
— А что вас заставило все-таки прийти к нам и рассказать о письме?
Я развел руками, вздохнул. Следователь ждал ответа,
— Трудно сказать…
— Трудно сказать?
— Например, тот же страх. Уничтожив письму, я испугался, что нарушил закон, совершил преступление. Если хотите, желание помочь следствию.
— Похвальное желание, — произнес он без улыбки.
— Кроме этого, желание помочь другу.
— Так он ваш друг? — спросил следователь.
— Да, но мы давно не общаемся.
— А что так?
— Дела, заботы… Он женился. Разошлись дороги. Обычная история.
— Понятно.
А вот мне до сих пор не было понятно, верит ли он моему рассказу.
Постучал сигаретой о край пепельницы, сбивая пепел.
— Хорошо, — сказал он, затянулся и выдохнул дым, глядя мне в глаза. — Вы пришли, чтобы рассказать о содержании письма? Или я слишком забегаю вперед?
Я кивнул. А вот теперь нужно быть очень внимательным, чтобы не ошибиться. Итак, в путь: я как сейчас помню письмо, в котором шла речь о гибели и посмертном путешествии в Европу случайной московской знакомой моего друга, взявшей в дорогу только самое необходимое — голову; я могу повторить это письмо почти слово в слово. Мне вдруг стало жарко от волнения: что если действую я слишком наудачу, не продумав последствий своего поступка? Что если они смогут доказать, что такого письма никогда не существовало? Что если я только ухудшу положение Виктора? А как скажется мой рассказ на девушке, доверчиво посвятившей меня в тайну своего подзащитного? И как же письмо начиналось?!
— Не хотите кофе?
— С удовольствием, — ответил я, хотя собирался отказаться.
Из шкафчика он достал две белые чашки, два блюдца, вазочку с коричневатым кусковым сахаром, одноразовые пластмассовые палочки-ложки. Поставил на стол термос, разлил по чашкам кофе. Кофе был слабый, остывший и, к счастью, безвкусный.
Хоть слушал он и не без интереса, время от времени что-то записывая в лежавший перед ним блокнот, я видел, что рассказ мой не убеждает его. Когда же я дошел до того, каким образом была обнаружена отрезанная голова, он попросту расхохотался.
— Вы все это серьезно?!
— Да, — ответил я.