— Ева, ты просто золотце. — улыбнулся сквозь усы Артур.
— На рынке сегодня свиной бок задёшево отдавали, так я его на фарш и перемолола… — ответила жена. — Эван, садись, чего стоишь?
— Ну… — дед Леон достал из-под стола пузатую бутылку дешевого виски и начал разливать его по рюмкам. — За хороший вечер! Эван, тебе налить? — он подморгнул внуку.
«Эван… Эван Ричард… Эван? Почему… Почему меня начинает тошнить от презрения, каждый раз когда я слышу это имя? Я никогда его не любил, оно мне словно чужое… Но… почему?»
— Папа! — возмутилась Ева. — Нельзя! Рано ему ещё!
— Какой, нельзя? Ему скоро восемнадцать, пусть выпьет в кругу семьи. А, Эван, чего молчишь, как воды в рот набрал?
Парень кисло улыбнулся и хотел было с радостью занять своё место у стены, но одёрнул себя, не дав ноге сделать шаг внутрь комнаты. Мышцы свело судорогой, парень тяжело облокотился о дверной косяк. Что-то удерживало его от этого простого действия, какой-то необъяснимый предрассудок, глупая мысль, которую он никак не мог прогнать. Его тело словно клинило изнутри. — «Почему нет?» — спросил он сам себя, не понимая собственных действий. — «Я же хотел этого… всегда мечтал об этом…»
— Сынок, всё в порядке? — побледневшая Ева тут же подскочила к сыну, подхватывая его ослабевшее тело. — Тебе плохо, присядь?
— Принести воды? — спохватился Артур.
Парень ощущал холодное прикосновение матери, словно остужающее разгорающийся в груди жар. — «Мечтал?» — его лицо застыло в недоумении, он медленно окинул взглядом свою родню, ждущую его за обеденным столом. Их испуганные лица укололи его сердце виной. — «Мечтал о том, чем владел с рождения? Семья? Родственники? Я мог мечтать… лишь о том, чего у меня никогда не было… Я…»— Эван посмотрел на свои ладони, будто выискивая оставленные на коже подсказки, затем на побледневшее лицо матери.
— У тебя нет лица, я его не помню… Ты умерла… — спокойно сказал юноша. Его губы двигались сами по себе, опережаемые всплывающими в голове воспоминаниями. — Отец погиб на войне, самонадеянный, жаждущий денег и власти глупец, оставил нас одних. Ты умерла, вместе с сестрой, которой у меня никогда не было. Я остался сам. Я всегда был сам…
— Что… Что ты такое говоришь? — перепугано залепетала Ева. — Артур, у него горячка, вызови скорую!
— У меня никогда не было семьи. Я всегда был один. Это не моё имя… Я не Эван Ричард!
«Нет, я мечтал о простой жизни с семьёй…»— проскочила настойчивая мысль. Но она была не его, её словно настойчиво подбрасывали ему, раз за разом.
— Меня никто, никогда не любил, и даже у добродушного деда Леона я вызывал страх… Это то, кем я есть. — парень ощутил, ка его ладонь охватила дрожь и острая боль.
Лицо матери исказилось, превратилось в блеклую, фарфоровую маску. Она посмотрела ему в лицо и у неё изо рта потекла тонкая струйка крови. В её потухших, стекланных глазах парень увидел собственное отражение: ужасающий костяной лик, за которым скрывалось бледное, усталое, человеческое лицо.
Юноша испуганно опустил взгляд и увидел отвратительную, уродливую лапу с подобными стилетам когтями, глубоко вошедшими в живот матери, запачкав её прекрасное летнее платье в черную кровь.
— Вы все уже давно мертвы!!!
Он вынырнул на поверхность, тяжело вдыхая смердящий болотом воздух, ногами и руками отбиваясь от пытающихся обвить его тело щупалец. Черная смола заливала глаза и уши, встав омерзительным комом поперёк горла. Воспоминания в мгновение ока вернулись в норму.
— Тварь!!! — что есть силы заорал Вальдо, затягиваемый в черную пучину, но изо рта вырвался лишь приглушенное мычание и воздушные пузыри.
Эван стоял посреди тесной классной комнаты, вызванный перед доску ненавистным им учителем. Он глазами прожигал пожелтевший портрет императора, вечно смотрящий на комнату угрюмым, корящим взглядом. У парт сидел десяток кадетов, все из разных курсов, кто-то старше, некоторые младше Эвана. Засохшие вазоны на подоконнике уже неделю никто не поливал.
— Ричард, по каким причинам вас оставили после занятий? — приторным голоском поинтересовался старый, пучеглазый преподаватель военной теории, возомнивший себя великим стратегом и тактиком, раз однажды сумел переиграть генерала в шахматы.
— Опоздал на занятия… — безразлично ответил юноша.
— Ииии?..
— Оправдания тут не к месту.
— Почему вас оставили после уроков!? — громко повторил вопрос «надзиратель», как называл его про себя парень.
— Меня избил одноклассник… — нехотя добавил он. — Я не дал ему сдачи. Не ударил в ответ.
— И почему, почему же ты не проявил мужество, и не ударил наглеца в ответ?
«Не знаю… Я сожалею… Сожалею, что не сломал ему челюсть… Но почему? Что меня остановило? Жестокость поощряется в училище, так почему?»— он прокручивал в голове весь предыдущий день и не мог найти ответа на столь банальный вопрос. Эван не был трусом, он ни за что не дал бы кому либо безнаказанно себя избивать, или унижать. — «Почему меня сейчас отчитывают за трусость и слабость? Я же никогда не был трусом!»
— Я не знаю.
— Почему ты не ударил в ответ!?! — учитель замахнулся на парня указкой, но тот с легкостью уклонился от хлёсткого удара, сделав полшага назад.
«Что?..»— Эван опешил. — «Как я сумел увернуться?»
— Вы… могли выбить мне глаз… указкой… — медленно проговорил парень, не понимая, с чего он вдруг сделал такие выводы, испытывая чувство дэжавю. Об него уже однажды сломали указку. Но ни один учитель не целился ею ему в лицо.
— Может и мог! — слюни брызнули у надзирателя изо рта, он разочарованно бросил «орудие пыток» на стол. — Марш на место, Ричард! Позор!!!
«Это… Не правильно!» — Эван не мог сдвинуться с места, что-то было не так. Мышцы свело судорогой, он тяжело выдохнул сухой, воняющий пылью школьный воздух. Что-то удерживало его, не давало сделать и шагу. — «Жестокость… Должна быть наказана…» — глупая мысль, которую он никак не мог прогнать. Но он и не хотел этого делать. — «Почему я опустил руки? Почему я никогда не бил в ответ? Насилие ничего не принесёт, но если дашь вытереть об себя ноги раз, люди продолжат делать это всю твою оставшуюся жизнь! Я это знаю, они не понимают слов, только язык насилия… Так почему? Почему я так уверен, что делал это по собственному желанию?»
— Тебе нужно особое приглашение!? — вновь повысил голос преподаватель. — Вернулся за парту, живо!
«Здесь… не хватает детали… Мозаика не складывается… недостаёт… кусочка… Я… что-то упускаю…»
— Я словно… потерял что-то важное… потерял… себя…
— Что ты там бурчишь!? — изувер потянулся за указкой, но Эван ухватил его за рукав пиджака, подтянув к себе.
— Ты ударил меня указкой, выбил мне глаз… — парень холодным взглядом зацепил красовавшуюся на поясе учителя кожаную кобуру с пистолетом. Ученикам запретили ношение холодного оружия, а также проводить дуэли между однокурсниками. Но эти запрети никоим образом не касались учителей.
— Что!?
— Пришло время ударить в ответ…
Эван со всей силы заехал надзирателю в нос. Удар получился крайне мощным. Смачным. Не идеальным, но впечатляющим. Парень ощутил как под кулаком что-то влажно хрустнуло, а учитель накренился на бок, норовя вот вот потерять сознание, но остался на ногах. Свободной рукой юноша ловко выхватил из кобуры отполированный «Бруклин-9». И когда преподаватель пришел в себя, держась руками за сломанный нос, ему в подбородок целилось дуло взведённого пистолета.
— Нашел… Себя… — оружие пропало. На его месте красовалась уродливая, когтистая лапа. — Проклятие… было со мной с рождения, всегда шло со мной нога в ногу, оно росло, развивалось вместе со мной… Оно определило то, кем я являюсь сейчас… Я… Вальдо… Пришло время написать чернилами из проклятой крови свою собственную судьбу!
Вырвавшиеся из рук костяные лезвия рассекли мерзкие, липкие щупальца, окутавшие парня. Он мощным толчком преобразившихся ног выпрыгнул на поверхность болотных вод. Адреналин бушевал в черной крови, его единственный глаз светился во тьме, как и у чудовища, с которым он сражался.