Все сидели тихо, боясь даже пошевелится. Морщинистое лицо виконта не выдавало никаких эмоций.
— Даже не спрашивай. — опередил его вопрос отшельник, вновь затягиваясь тяжелым дымом. — Я не знаю, что это значит… Я видел четыре тёмных силуэта. К которым присоединился пятый, охваченный огнём, что быстро съедал его… Как сухую спичку… А ты… — он посмотрел на кобольда, замершего с бутылкой спиртного в лапах.
— Что? Я? — Сяо не сразу понял, к кому обращается старый волк.
— Лишь краем глаза… Я видел тебя… неподалёку… На тебя можно положиться, маленький паладин, но не на твоё оружие. Берегись его.
— Л… ладно… — только и смог выдавить из себя стрелок.
— Предсказания выматывают. — бросил Анфис, делая глоток самогона из бутылки. — Возможно, будь я лет на сто моложе, смог бы больше…
Дариусу не нравился этот полуслепой, избравший жизнь отшельника паладин, выдающий себя за предсказателя. Было в старом, черном волке что-то не так. Нет, он не ощущал в Анфисе ни опасности, ни злых намерений, но в его ауре, да, в грязно-белого цвета, тусклой ауре было что-то нечисто. В ней не ощущалось отголосков искры паладина, будто бы она уже давно потухла. И его взгляд: каждый раз, когда побелевшие, совершенно неживые зрачки волка останавливались на некроманте, у того по спине пробегали мурашки, а рука непроизвольно тянулась к мечу.
Анфис не спешил делится с паладинам историей своей жизни, лишь изредка бросая в разговор что-то в духе «о, да, слышал об этом» или «да, и я там был». И наконец-то некромант не выдержал и спросил прямо:
— Почему вы стали отшельником, Анфис? — в голосе Дариуса промелькнул ненужный и неуместный отголосок презрения, которое он тут же поспешно задавил. — По вашей броне видно, вы были членом второго круга, возможно даже йоменом одного из лордов… Почему вы покинули свой пост?
Кот, сидевший на коленях отшельника, бросил на некроманта раздраженный взгляд. Волк наоборот, довольно оскалился, смотря на всех своих гостей одновременно. Он решил не избегать ответа на столь прямой вопрос.
— На то было множество причин… — он достал из пасти окурок сигары, и бросил его в камин. — Да, когда-то я служил в личной гвардии госпожи Флинки. У меня даже где-то сохранилась нашивка… Лорды преподали мне важный урок. Как и многие другие, в какой-то момент я осознал, что проживаю жизнь зря, если не преследую высокие, благие идеи. Мне казалось, что речи лордов, их цели, дали моей жизни смысл, будто открыли мне глаза, а до этого я лишь бродил во тьме, точно слепой щенок. Не буду вдаваться в подробности, каждый паладин сражается за то, что сам считает верным… Но со временем я начал забывать. Забывать, за что с самого начала проливалась кровь? Шли годы, а войне не видно было ни конца ни края… И в один момент, до меня наконец-то дошло… За счастье не обязательно сражаться, иногда оно просто лежит у тебя прямо перед носом, стоит лишь руку протянуть…
— И это счастье, полуразвалившаяся изба на отшибе мира? — всё не унимался некромант, хотя недовольный взгляд командира ясно приказывал ему заткнуться.
— Думаешь, раз я поселился здесь, в самой жопошной жопе мира, вдали ото всей грёбаной цивилизации… То я от кого-то бегу? — совершенно без злобы спросил волк. — Ты прав. — тут же ответил он на собственный вопрос и мышцы на его морде полностью расслабились. — Мне есть что скрывать… Как и всем бывалым паладинам, и даже самим лордам… Я избрал такую жизнь не по собственной воле, но она, всё же, приносит мне удовольствие. Мой заслуженный покой, который я так долго искал… Я удовлетворил твоё любопытство, юный паладин?
— Более чем. — Дариус поднял ладони в знак примирения. Он всё же не хотел злить того, кто приютил их и показывает пример гостеприимства. Больше ни слова за вечер некромант не проронил.
Когда паладины вдоволь выпили и наговорились, было уже почти за полночь. Атха как раз расстилал на полу избы свой спальный мешок, когда подошедший Дариус незаметно шепнул ему на ухо:
— Не упускайте волка из виду. — некромант повесил на пояс свой меч, и направился к выходу из избы. Остановившись у самого порога, он, не долго размышляя, сорвал один из странных, стеклянных фруктов, свисающих с потолка.
Дариус знал, сегодня он не сможет уснуть, хотя уже давно привык жить как дневное существо. Стоя на пороге избы и всматриваясь в небеса, он кожей ощущал, как взошедшая на небо полная луна наполняет его тело бодростью и магическими силами. Казалось, стоит ему лишь рукой взмахнуть, и сами горы расступятся перед ним. По его телу пробежала дрожь, полнолуние даровало неописуемое ощущение эйфории, известное лишь фавнам. Сейчас они танцуют и поют на лестных полянах, пируя и придаваясь веселью. Но Дариус никогда не был на родине своего народа. Он не знал ни их традиций, ни их жизненного устава, ведь всю свою жизнь провёл среди каменных стен, внутри огромного города-лабиринта, построенного кобольдами. И всё равно он испытывал тоску.
Он откусил кусок прозрачного плода. Терпкий, кислый, горьковатый… Но Дариусу этот малоприятный вкус чем-то понравился. Он был словно отголоском тех мест, где фавн никогда не был, и той жизни, которой он никогда не жил.
Паладин хотел было вернуться в избу за добавкой, но его звериный слух уловил далёкое, доносимое ветром пение флейты. Он не спеша направился к источнику музыки. Ночное зрение позволяло легко различать окружение, пусть и в серых тонах. Спустя каких-то тридцать шагов, Дариус заметил сидевший на высоком камне силуэт, со светящимися в темноте глазами. Яваис тоже увидел его, но продолжил играть. Казалось, будто сам горный ветер подпевает мастерски вырезанному из дерева инструменту.
— Красивая мелодия. — сказал Дариус, когда Паук доиграл до конца.
— Жаль, что мы сейчас не дома, да? — с еле заметной печалью в глазах улыбнулся тот. — В такую-то прекрасную ночь Тилль-Маэд*… Сейчас бы петь и танцевать в свете костров, в компании прекрасных дриад, и чтобы флейты не умолкали до рассвета…
— Я никогда не был на празднике «последней луны»… Хотя много слышал о нём от матери. Не знал, что он уже сегодня…
Яваис с какой-то жалостью в глазах посмотрел на Дариуса.
— Значит… И в Сумеречном Лесу ты никогда не был?
— К сожалению. Я всю жизнь провёл в провинции «Вес-Хьян», это самый юг «Пепельных Берегов»… Лишь недавно, с помощи моего отца сумел переехать в столицу, чтобы вступить в Орден.
— Повезло тебе… — с тоской бросил Паук.
— Почему? — удивился некромант. — Я вряд ли скоро смогу отправиться в сумеречный Лес.
— Никогда не поздно где либо побывать. Я бы многое отдал, что бы вновь испытать эмоции, при первом посещении одного из святилищ… Да и говорил я, немного о другом… У тебя всё ещё есть те, кто тебя ждёт. Те, кто поддержал тебя в твоём стремлении стать чем-то большим, идти вперёд. Твои родители… От моих мне осталась только эта флейта. — он задумчиво вертел в руках деревянный инструмент. — Да воспоминания…
— Когда они умерли?
— Двадцать три года назад… Как раз на Тилль-Маэд. — лицо Яваиса не выдавало никаких эмоций, лишь узкие глаза фавна светились в ночной тьме, смотря куда-то далеко за горизонт. — Наверное, как и многие, я всегда мечтал быть великим паладином, великим героем, сражающим злодеев… В детстве я побывал в деревне, разорённой демоном, пришедшим со стороны голубой Бездны. Повсюду кровь, истерзанные тела лежали тут и там… земля была выжжена и покрыта пеплом… Тварь не пощадила никого, ни женщин, ни детей, убивая даже не ради пропитания, а ради удовольствия. Этот вид… — он крепко стиснул зубы. — Даже тень воспоминания о той деревне вызывали у меня такую… ненависть. Во снах я голыми руками потрошил демонов, что лезут из голубой бездны, я жаждал отмщения за причинённые страдания. — Паук тяжело вздохнул. — Именно поэтому я сейчас нахожусь в отряде паладинов, чья праведная цель, это уничтожение демонических отродий… Но… Мои родители. Не хотели меня отпускать. Как бы я их не уговаривал. Ты же знаешь нас, мы фавны, по своей природе миролюбивые создания, пацифисты. — он обратился к Дариусу. — Отец и мать, как и многие другие считали, что путь выложенный ненавистью никуда меня не приведёт, что мир нельзя изменить насилием… При этом зная, что наивный пацифизм чуть не погубил весь наш народ, когда проклятые богомолы вторглись в наши леса триста с лишним лет назад. Они резали дриад, скирров и фавнов, словно скот… — в его голосе звучала неимоверная обида. — В шестнадцать я сбежал из сумеречного Леса, вместе с караваном одного торговца. Я вступил в ряды легиона, где стал оруженосцем одного влиятельного паладина, клирика Церкви Просвещения. А затем, набравшись опыта и сам вступил в Орден, пройдя обучение за счёт Академии… — он с грустью рассмеялся. — Я отсылал родителям письма, десятки писем, но не знаю, получили ли они хотя бы одно. Когда я вернулся, спустя более тридцати лет после побега, они так и не простили меня… Они были отвратительными родителями. Но… мне… Всё равно их не хватает…