- Мой бывший патрон часто напевал вальсы Штрауса.
При этом Джаннина стала беззаботно и игриво напевать вальс "Сказки венского леса".
Старый знакомый сделал строгое лицо. Кажется, нахальная и хитрая синьорина позволяет себе над ним посмеиваться. Куда девалась его вкрадчивая любезность! Он взял жесткий тон:
- Вижу, вы хотите остаться на старой позиции и придерживаетесь старой линии поведения. Значит, наша героическая эра, начавшаяся в тысяча девятьсот двадцать втором году, вас ничему не научила? Вы защищаетесь недурно, не признались ни в чем. Но смотрите, синьорина Эспозито, ваше досье не закрыто...
- Досье? Я и слова такого не слышала...
- ...и вы по-прежнему на подозрении.
- Такой обиды святая троица вам не простит.
Джаннина выглядела слегка испуганной. Всем своим видом она вопрошала: "Разве я стану подвергать себя опасности и выгораживать своего бывшего патрона?"
- Три года назад с вами обошлись очень мягко. Могло быть хуже. Одна красивая синьорина за такую же вину отправилась на пять лет в тюрьму... Пришлось напомнить той синьорине, что интересы нации нельзя продавать даже за самые красивые платья, за бриллианты самой чистой воды.
- Да как вы смеете мне это говорить? - Джаннина стукнула ладонью по столу. - Кто, как не мой отчим, помог защитить интересы нации? Он расплатился жизнью за свою мягкотелость. И будто вы не знаете про грязный обман того учреждения, в котором вы имеете честь служить. Палачи! Провокаторы! Чтоб им черти на том свете смолы не пожалели!
- На вашем месте я был бы осторожнее в выражениях...
- Вам уже не терпится на меня донести?
Старый знакомый помолчал, затем взглянул в книжечку и спросил вкрадчиво:
- Не помнит ли синьорина среди клиентов "Эврики" человека по фамилии Редер? Немец, высокого роста, с широкими плечами, блондин с рыжеватым оттенком, едва заметный шрам на лбу.
Джаннина ответила, что из людей со шрамом, которые ходили в "Эврику", она помнит только старенького почтальона Доменико, но он низенький, и у него шрам на шее, и, кажется, бедняги уже нет в живых...
Старый знакомый сделал вид, что не заметил издевательского тона синьорины, и спросил с той же деловитостью следователя:
- Ваш патрон часто встречался с иностранцами?
- Встречался. Он и сам за границей бывал - в Германии, в Испании. Но здесь, в Милане, Кертнер встречался с итальянскими коммерсантами. Он не любил ходить по ресторанам. Увлекался только оперой, часто ходил в "Ла Скала". Несколько раз ездил на спектакли в Геную.
- В Геную? - старый знакомый насторожился.
- Это когда в "Карло Феличе" пел Джильи. Бывший патрон очень гордился, что его родная Вена дала миру столько гениальных музыкантов. Синьор, наверное, знает, кого патрон имел в виду?
- Я предпочитаю итальянскую музыку, - недовольно буркнул старый знакомый и после паузы спросил: - Кертнер получал почту из многих стран. Из России письма тоже приходили?
- Ящик для писем в нашем бюро на ключ не закрывался. Обычно я сама вынимала почту. Но писем из России никогда не было.
- Не подводит ли на этот раз синьорину ее хорошая память?
- Дело в том, что маленький Ливио, брат моего жениха, собирал почтовые марки. Он много раз напоминал мне про марки для коллекции. Чаще всего я отклеивала для Ливио немецкие, австрийские, испанские марки. Приходили технические журналы из Берлина, из Гамбурга, из Праги.
- Из какого города шла испанская почта? Не от республиканцев?
- Нет, из Бургоса, из Севильи, а также из испанского Марокко. Дело в том, что "Эврика" публиковала в испанской печати рекламные объявления. А потом какое-то министерство генерала Франко купило какие-то патенты на какие-то приспособления для каких-то самолетов. Знаю, что за патенты "Эврика" получила большие деньги. Все суммы поступали через банк. Синьор легко может проверить, когда и сколько песет получила фирма за свои патенты. У "Эврики" были текущие счета в "Банко ди Рома", в казначействе Ломбардии. В вашем тайном учреждении все это знают.
Старый знакомый недовольно пожевал губами, затем спросил вне всякой связи с предыдущим вопросом:
- А почему синьорина поддерживала переписку с Кертнером? Важный государственный преступник! Вы же не маленькая и должны понимать, как это легкомысленно. Поверьте мне, как старому знакомому. В конце концов может пострадать репутация молодой итальянки, к тому же хорошенькой. - Старый знакомый молниеносно наклеил на лицо улыбку, но тут же провел рукой по лицу, как бы стерев эту улыбку, и повысил голос: - Честная синьорина, тем более если у нее есть жених, не должна интересоваться другими мужчинами. Это я вам говорю как старший брат. Тем более, если этот мужчина иностранец и занимается всякими нечистыми делами.
- У меня не было никаких мотивов для переписки с бывшим патроном, кроме тех, которые изестны властям. По поручению синьора Паганьоло я распродавала гардероб и другое имущество его бывшего компаньона. Вы были при обыске и видели опись. Комиссар полиции насильно всучил мне эту опись после обыска. Забыли, как я отказывалась? А он на меня орал. Потом потребовал от меня расписку. А теперь, спустя три года, являетесь вы и снова на меня орете...
- Если я повысил голос, то это вышло непроизвольно. Очень сожалею, синьорина, что вы...
- Или вы хотите, чтобы я прослыла воровкой?! - запальчиво перебила Джаннина. - Герр Кертнер отчисляет мне солидный процент с каждой проданной вещи. И отдельно платит за отправку посылок с продуктами. На рождество и на пасху. По-моему, господние праздники - для всех людей. Даже для тех, кто сидит в тюрьме. Или вы, синьор, не ходите в церковь?
- Я редко пропускаю воскресную службу, а в большие праздники...
- Так вот, в большие праздники наш король находит нужным улучшать питание осужденных, - снова перебила Джаннина. - Акт христианского милосердия! Мой бывший патрон тоже католик.
- Католик?
- Да, как-то у нас об этом зашла речь. В церковь он, правда, не ходил, во всяком случае, я его в церкви не видела. Но к верующим относился с почтением. Уважал мои религиозные чувства. Знал наизусть много молитв. Не пропускал ни одного исполнения "Реквиема" Верди или Моцарта. Мог спеть с начала до конца "Аве Мария". Вы помните, кто написал эту молитву? Кажется, Шуберт?
Старый знакомый помолчал, переспросил зачем-то насчет "Реквиема", пошептал в задумчивости, будто сам молился, потом достал карандаш и что-то записал в свою книжечку.
- Много вещей бывшего патрона еще не продано?
- Все ценные вещи проданы. Остались мелочи.
Она принесла старую опись и показала ее. Опись была скреплена подписью полицейского комиссара и печатью.
- Даже при желании здесь ничего нельзя утаить.
- За сколько продали пишущую машинку?
- Тысяча сто лир.
Именно эта сумма была в свое время указана в письме, отправленном ею в тюрьму.
На лице старого знакомого отразилось мимолетное разочарование, которое он не успел скрыть. Он хотел поймать синьорину, но цифра названа правильно.
- Уж не подозреваете ли вы, что я неверно указала выручку?
- Что вы, что вы. Разве я мог подумать, что такая синьорина...
- Тогда почему вы придираетесь? - Джаннина старалась выглядеть очень рассерженной. - Мои комиссионные по пишущей машинке составили всего двести лир. А вы знаете, сколько с ней было мороки? Я что, нанялась таскать в руках эту чертову машинку? Уже давно научились делать портативные машинки, а в нашей конторе был старый, тяжелый ундервуд. Так и грыжу нажить недолго. Навсегда останешься бездетной! Два раза пришлось нанимать таксомотор. Не думайте, что мне за это уплатили отдельно! Как бы не так! Не думайте, что австриец совершил большое благодеяние и осчастливил меня. Хотя сами понимаете, - Джаннина сбавила тон, - что двести лир для меня тоже деньги.
- Вскоре Кертнер выйдет на волю. Очевидно, до того как его вышлют, он появится здесь. Полагаю, он поблагодарит синьорину за то, что она усердно выполняла свои обязанности. Так и быть, назовем эти обязанности служебными... - он захихикал.