Имеется ли в магазине книжного издательства Цаникелли в Болонье книга Мортара "Перспективы" и сколько она стоит? Согласитесь, что в моем теперешнем положении терять перспективы никак нельзя.
В ожидании ответа почтительно приветствую Вас.
К. К.".
84
Дни складывались в недели, недели в месяцы, месяцы в годы. Иногда неделя пролетала как один день, а иногда растягивалась, будто это вовсе не неделя, а месяц. Однако разве на свободе у Этьена так не бывало? Но в житейской толчее и сутолоке разномерность времени не так заметна.
О чем бы Этьен ни думал, он, так же как Бруно, как другие, все подсчитывал - сколько времени просидел и сколько еще предстоит пробыть в заточении. Он неизменно возвращался мыслью к тюремному сроку. Вопрос о времени стал основой его существования, и отвлечься от каждодневных подсчетов было невозможно.
С тех пор как Кертнера разлучили с пространством, время представлялось ему как нечто материальное.
Он когда-то читал у Манна, не помнил, у которого из братьев, у Томаса или у Генриха, рассуждения о быстротечности и неподвижности времени. Пожалуй, верно, что время при непрерывном однообразии - когда один день похож на все другие и все дни похожи на один - претворяется в пустоту. Самая долгая жизнь при унылом однообразии и монотонности может быть прожита как короткая. А что такое непрерывная тоска? Не что иное, как болезненное восприятие пустого, никчемного, быстротечного времени.
Изжить, быстрее изжить месяцы, годы и при этом остаться в живых самому, не отупеть и не сойти с ума!
Сколько дней отсидел и сколько дней осталось? Миновало "звериное число": он отсидел 666 дней.
Затем он отметил два года со дня своего ареста. Но все равно оставалось сидеть в тюрьме массу времени, отчаянно и непоправимо далека оставалась дата освобождения. И годы, проведенные в тюрьме, никак не облегчали угнетенного состояния. Теперь он отчетливее представлял себе, какими бесконечно мучительными будут все будущие тюремные годы, потому что знал, какими были минувшие. И понимал, хорошо понимал, что те и эти годы одинаковые, а сил для того, чтобы пережить остающиеся годы, остается все меньше.
Кертнер вел все арифметические подсчеты и для своего друга Бруно, у того перспектива лучше. Он хотя бы мог твердить себе мысленно или вполголоса: "Было больше, чем осталось, было хуже, чем теперь". Бруно переступил через ту критическую точку, когда реже считают - сколько уже просидел, а чаще подсчитывают - сколько осталось сидеть. Арифметика служила ему утешением, скоро мерой тюремного времени станут для него только месяцы, а затем недели и дни. Кертнер помнил с точностью до одного дня, сколько осталось сидеть каждому из его соседей по камере, и одним завидовал, а тем, кто пересидит его в тюрьме, - сочувствовал.
Весной 1939 года наступил счастливый день, когда все арифметические подсчеты Кертнера и Бруно полетели вверх тормашками, потому что объявили новую амнистию.
Обычно амнистии связывались с какими-нибудь торжествами в королевском семействе. Это началось еще в мае 1930 года, когда объявили амнистию по случаю бракосочетания наследника. Вот почему старые заключенные хорошо разбирались в семейной жизни короля и его наследников. Ну что стоит принцессе Марии или принцессе Мафальде разрешиться от бремени еще одним отпрыском? Почему бы какой-нибудь из принцесс не облегчить таким образом участь заключенных?
Но на этот раз амнистия была провозглашена в связи с историческими победами фашистов в Испании и в Албании. И амнистия должна была послужить "целям консолидации всех сил нации, преданной королю и дуче". Фашизм спешил сплотить все слои общества, имитировать нерушимость фашистских устоев, а потому время от времени делал поблажки и даже заигрывал со своими политическими противниками. Бесчеловечные сроки приговоров именем короля в Особом трибунале - и щедрый на амнистии сердобольный король, который искал популярности у верноподданных.
Да здравстует новое летосчисление! К черту устаревшие четыре действия арифметики!
Тюремная арифметика подсказывала, что Кертнера должны освободить 12 декабря 1939 года.
Увы, новая амнистия в значительно меньшей степени коснулась Бруно. По новому тюремному летосчислению выходило, что Бруно переживет Кертнера в тюрьме на десять месяцев. В эту минуту Бруно и огорчался тем, что будет сидеть на десять месяцев дольше Кертнера, и радовался тому, что его друг освободится на десять месяцев раньше.
Этьен сразу же примерил амнистию к Блудному Сыну и к другим товарищам, которые были осуждены вместе с ним. Какое счастье - все они выходили на волю. Он еще раз с удовольствием вспомнил о том, как хитро "чернил" во время следствия и на суде своих несообразительных помощников, тем самым выгораживая, уменьшая их вину.
Наконец, по этой амнистии Ренато должен быть освобожден немедленно.
С последней "почтой", доставленной Орнеллой и Ренато, пришло письмо Этьену от дочки Танечки.
"Мой любимый отец! Мы ждем тебя с мамой уже давно. Я уверена, что ты скоро вернешься. Я хорошо учусь в школе. Дома я занимаюсь музыкой, однако успехи мои не очень велики, потому что у нас нет пианино. Я умею уже достаточно хорошо ездить на велосипеде. Я получила в подарок маленький "кодак" и буду фотографировать все, что меня интересует. Вскоре мы с мамой поедем к морю. Я имею еще многое, что тебе рассказать, но не имею времени. Когда ты вернешься, мы все расскажем друг другу. Мама тебя целует. Всего хорошего, мой любимый отец. Целую тебя сердечно.
Т в о я д о ч к а Т.".
Ясно, что девочка писала это школярское письмецо под чью-то диктовку, писала на клочке вощеной бумаги, старательно выводя каждую немецкую буковку.
Кертнер сердечно попрощался со своим преданным связным. А вот Орнеллу не пришлось и, верно, никогда уже не придется увидеть. Напоследок Ренато передал для Кертнера ее кабинетную фотографию. Кертнер увидел штамп на обороте: "Турин. Фотоателье "Моменто", - этот штамп говорил Кертнеру много больше, чем жениху. На самом деле его невеста такая красавица или это тонкое искусство Скарбека?
Нет, в данном случае ретушеру делать было нечего. Ренато однажды принялся восторженно живописать внешность Орнеллы, а Этьен заподозрил, что неумеренные восторги влюбленного объясняются долгой разлукой с невестой. Но сейчас, глядя на фотографию, Этьен понял, что Ренато был близок к истине...
Этьен искренне радовался за преданного Ренато, за его невесту. И в то же время с огорчением думал, что лишается надежного связного, остается без всякой связи с внешним миром больше чем на полгода.
Из своего постылого одиночества и душевной бесприютности Этьен слал отцовское благословение Ренато и его невесте: пусть молодые люди будут счастливы после разлуки, пусть не жалеют друг для друга доброты, ласки, нежности, благородства, страстной любви. А благословив своих недавних связных Ренато и Орнеллу, он мысленно пожелал семейного безоблачного счастья и другой паре - Ингрид и ее возлюбленному Фридриху Редеру.
Никто в Центре и не догадывался об интимных отношениях радистов. Свой секрет Ингрид доверила только Этьену, и - Венера и все амуры свидетели! он секрета не выдал. Лишь бы она по-прежнему была осторожна, не забывала о том, что она - капризная непоседа, привередливая квартирантка. Лишь бы она чаще меняла адреса, потому что, по расчетам Этьена, радиопеленгация должна быстро получить опасное развитие. Сколько раз за то время, что он находится в Кастельфранко, Ингрид сменила комнату? Может, Ингрид еще посчастливится растить маленького немчонка, - наверное, малыш будет богатырского роста, как отец. Да и сама Ингрид тоже "тетенька, достань воробушка"!..
Прошли месяцы, годы, и с течением времени стали менее разборчивы буквы тюремного штампа, который ставили на письмах в Кастельфранко дель Эмилия. Уже и штамп состарился, столько раз его ставил на письма узников капо диретторе или тюремный цензор.
"...за исключением... предметов одежды на случай освобождения".