- Извините, пожалуйста, но вы сами виноваты, - донесся как бы издалека металлический голос Джордано. - Давно нужно было написать мне чистосердечное признание, сообщить о себе родным, и ваша участь была бы облегчена. Очевидно, в вашей стране считают вас потерянным. Я не припомню за многие годы, чтобы так бросили узника на чужбине. Я не получал насчет вас никаких заявлений, никаких прошений. Во всех странах в таких случаях интересуются своими гражданами, осужденными за рубежом. И пожалуйста, я даю справки, посильно помогаю. А для вас никто и пальцем не пошевелил... Правда, еще зимой появился неизвестный господин, он выдавал себя за швейцарского адвоката. Но без формальной доверенности от родных или от какого-либо посольства, аккредитованного в Риме. Пришлось указать ему на дверь.
"Провокация тайной полиции? - успел подумать Этьен. - Грязная фантазия Джордано? Или попытка наших протянуть ко мне руку? Но и в этом случае лучше пока не проявлять никакой заинтересованности".
- Про швейцарского адвоката я слышу в первый раз. Но требую свидания без свидетелей с синьором Фаббрини. Он защищал меня по назначению миланской коллегии адвокатов.
Непроницаемого лица капо диретторе не коснулась даже легкая полуулыбка, и глаза его ничего не выразили, хотя внутренне он сейчас вовсю смеялся над заключенным 2722. Капо диретторе вспомнил в эту минуту, как он уговорил Фаббрини взять с собой на свидание с Кертнером, под видом своего помощника, агента ОВРА Брамбиллу. Джордано руководствовался тем, что заключенный никогда не видел Брамбиллу в лицо. Но Фаббрини был сверхосторожен, он уже не раз убеждался в необычайной проницательности своего подзащитного. И тогда возникла мысль - переодеть агента Брамбиллу, посадить его на стул, пусть изображает "третьего лишнего".
"Кертнер в поисках защиты добивается свидания с нашим осведомителем Фаббрини!"
- Я не прошу, а требую свидания с моим адвокатом, - настаивал между тем Кертнер. - В моем положении всякое обращение к законности не только уместно, но обязательно, хотя я и не питаю каких-либо иллюзий насчет современного правосудия. Я хочу быть уверен, что мой адвокат сделал все шаги, дозволенные законом, для облегчения моей участи.
Кертнер говорил раздраженным тоном и глубоко прятал усмешку, которой сопровождал свою просьбу. Ведь его настойчивая просьба - только для отвода глаз, для того, чтобы скрыть от Джордано свое недоверие к адвокату.
- Я разрешаю вам свидание с адвокатом Фаббрини без свидетелей, торжественно объявил Джордано, и лицо его в эту минуту могло показаться добрым; то было великодушие победителя, он всегда добрел, когда ему удавалось выиграть психологическую дуэль или когда он мнил себя победителем. - Вам нужно от меня что-нибудь еще? Пожалуйста!
- Ничего, кроме свидания с моим адвокатом.
- Мы, кажется, и начали знакомство ссорой, - напомнил Джордано. Помните посылку? Тогда вы в неучтивой форме выражали недовольство, что всё перетрогали грязными руками... Я сделал строгое замечание надзирателю...
Кертнер отмахнулся:
- Это было так давно. Да и не стоило мне тогда скандалить с этим "Примо всегда прав". Хуже, когда в душу залезают грязными руками...
- На что жалуетесь?
- На отсутствие книг, на холод и на голод.
- Сознайтесь, пожалуйста, и ваша участь будет облегчена.
- Я бы, может, и сознался, - глубоко вздохнул Этьен, - но только при другом свидетеле...
Карузо ждал конвоируемого в коридоре и, как только они остались вдвоем, снова завел разговор на музыкальные темы. Но узник 2722 шагал мрачный, молчаливый и ничего не отвечал.
Когда они проходили по тюремному двору, Карузо, изнывая от молчания, принялся тихонько насвистывать "Бандьера росса".
Кертнер прислушался и наконец-то рассмеялся. Он вспомнил рассказ Якова Никитича Старостина, которому в свою очередь рассказывал старый большевик, сидевший на Нерчинской каторге: тамошные жандармы, как только напивались, пели "Замучен тежелой неволей", "Слышен звон кандальный", или "Глухой, неведомой тайгою". Других песен жандармы на каторге не слышали, а революционным песням научились у политических заключенных, которые сидели у них же под стражей.
78
Сегодня Этьен истратил в тюремной лавке последние чентезимо, купил четвертинку молока. В таком же бедственном положении были его соседи по камере.
И самое печальное - не знал, когда еще и сколько ему переведут денег с воли и переведут ли вообще. Все, что можно было продать, Джаннина уже продала.
Напрасно он в вечер ареста надел новый английский костюм, черный в белую полоску; накануне ходил в нем в театр. После "задушевного разговора" с двумя геркулесами в черных рубашках английский костюм был измазан в крови. А костюм мог бы его прокормить месяца два-три...