Безразлично смотрел он на паутину в углу потолка. "Паук в этой камере - главный, а я - только муха, попавшая к нему в паутину. Из меня уже выпиты все соки, от меня осталась одна оболочка, это я чернею пятнышком в паутине..."
Ясно, что освобождать его в ближайшее время не собираются. Какой вероломной оказалась недавняя радость!
"Наивный младенец! Поверил в силу фашистской законности! И ведь сколько уже отсидел. Казалось бы, пора мне получше изучить противника. Бруно был прав в своей подозрительности. - Он содрогнулся от предположения: - Может, отменили обе амнистии, и я буду сидеть все двенадцать лет?.."
Истерзанный ожиданием, он потребовал свидания с капо диретторе. Никто из администрации долго не являлся на вызовы, наконец пришел капо гвардиа. С капо гвардиа Кертнер разговаривать не стал, снова потребовал встречи с капо диретторе, в противном случае начнет голодовку.
Холодные глаза директора не предвещали ничего хорошего. Он равнодушно погладил морщинистый череп и сообщил, что Кертнер задержан по требованию главного прокурора. Последний пункт приговора Особого трибунала не может быть выполнен: неясно, куда высылать арестанта, отбывшего наказание. Дело Конрада Кертнера возвращено в ОВРА, и дальнейшая судьба заключенного зависит уже не от тюремной администрации, не от суда, даже не от министерства юстиции, но только от ОВРА. Капо диретторе должен огорчить узника 2722: лиц, злостно вредящих фашистскому режиму, итальянская тайная полиция имеет право держать в тюрьме бессрочно.
- Все дело в том, что Австрия отказалась признать Конрада Кертнера своим гражданином. Куда вас выслать, если национальность по-прежнему не выяснена? А отпустить на все четыре стороны - нарушить решение Особого трибунала.
- Засадить в тюрьму моя сомнительная национальность трибуналу не помешала. А выпустить на свободу после заключения - мешает.
Капо диретторе раздраженно помахал рукой перед своим лицом - признак крайнего раздражения.
- Полагаю, что, если бы у Италии была общая граница с Россией, вопрос о вашей высылке решился бы проще, - Джордано недобро усмехнулся. - А сейчас... - Он вновь разогнал рукой несуществующий табачный дым и добавил жестко: - Я с вами, Кертнер, знаком почти три года, давно за вами наблюдаю, уверен, что вы - человек семейный. И не понимаю - как это вас бросили в Кастельфранко на произвол судьбы и почему никто о вас не заботится?
- Вы делаете все, чтобы об иностранце, сидящем у вас в тюрьме, не могли заботиться.
- Должен признаться откровенно, - Джордано пропустил мимо ушей реплику Кертнера, - в Италии о своих секретных агентах, попавших в беду, заботятся значительно лучше.
- Охотно верю, но я слишком далек от этой среды. Если бы я был секретным агентом, обо мне наверняка позаботились бы. Кстати, вот вам еще одно доказательство того, что я не тот, за кого вы меня принимаете.
Этьен вернулся в камеру подавленный и в последующие дни пытался сознательно потерять счет суткам - такова была мера его отчаяния. Но он так долго и ревниво вел прежде устный счет календарю и так сильна оказалась эта тюремная привычка, что ему не сразу удалось разминуться с календарем и кануть в безвременье, хотя в одиночке ничто не помогает вести такую статистику - ни газеты, ни отрывные календари, ни театральные афиши.
Прежде постоянные занятия, жадный интерес к событиям в мире помогали ему расходовать бесполезные массы времени. А сейчас он не знал, от какой даты его отделяют все пятницы, вторники, воскресенья, все страстные недели, троицы и новые годы, когда кончится поток гнетущего и никчемного тюремного прозябания и кончится ли он когда-нибудь вообще?
Он лишился права получать письма, деньги, посылки, права на свидания. За ним сохранялось только право на отчаяние и на воспоминания.
Поначалу он чаще обращался памятью к недавно пережитым событиям. Но по мере того, как шло время, Этьен чаще вспоминал более ранние годы молодость, юность, отрочество, детство. И чем более далекие годы находил он в сокровищнице памяти, тем легче было оторваться от действительности, почувствовать себя вне тюремных стен, не слышать тяжелых размеренных шагов стражника в коридоре. Особенно легко и быстро летело время в воспоминаниях о первых встречах с Надей, о переезде в Москву, о днях, когда в их комнатке появилась маленькая Таня. Он был недоволен собой - слишком мало подробностей тогдашней жизни удалось сохранить. Неужели последующие годы вытеснили те подробности и для них не осталось места в его засекреченной памяти?
Причудливо и странно смешивались воспоминания, относящиеся к действительно прожитой им жизни, подробности, которые сопутствовали "легенде" Конрада Кертнера. Чем дольше он сидел, тем все более отчетливо вырисовывались реальные воспоминания и становились все более смутными выдуманные - наверное, от внутреннего сознания, что последняя "легенда" ему уже никогда не понадобится.