Лючетти и Кертнер еще днем попросились на ночлег в опустевшую казарму, но явились туда лишь под утро: бродили по острову, заговаривали со встречными, жадно прислушивались к гитаре, звучавшей где-то на лодке. С надрывом пела звонкоголосая девушка, прощаясь в песне с любимым.
- Иногда мне кажется, я перестал быть живым человеком, - сказал Кертнер невесело. - Может, нас обоих при жизни набальзамировали?
- Если бы нас, как в старину, сразу после смерти окунули в растопленный воск, мы лучше бы сохранились, - засмеялся Лючетти. - А на Санто-Стефано бальзамируют живьем. И в этом отличие эргастоло от церкви Мадонны ди Недзо Агосто, в которой хозяйничают капуцины. Когда мы доберемся с тобой к брату в Сицилию, мы насмотримся на эти мумии. Чтобы господь не ошибся, на мумиях всех девственниц лежат и сейчас пальмовые венки и ветки...
Этьен удивился - как много жителей Вентотене успели узнать об освобождении Лючетти! Человек, который покушался на жизнь Муссолини, привлекал всеобщее внимание. Утром два босых старика принесли Лючетти корзину с фруктами. От кого? От синьоров, ужинавших в траттории, бывших ссыльных.
Основная масса ссыльных уехала с Вентотене до высадки десанта. Позже всех освободили коммунистов. Сейчас всякая связь с материком прервана.
Ходят слухи, что немцы захватили Рим и двинулись на юг. Но точно никто ничего сказать не мог.
На остров Искья уходил пароходик "Нардуччо", на его борт поднялись восемнадцать освобожденных каторжников; Кертнер и Лючетти были в числе пассажиров...
На Искье оказалось беспокойнее и опаснее, чем на Вентотене. Немцы обстреливали Искью с соседних островов, с материка, где у них стояли тяжелые батареи.
Этьен сидел в рыбачьей хижине, не в силах совладать с кашлем, а непоседливый, истосковавшийся по людям Лючетти разгуливал по незнакомому острову, не считаясь с предостережениями.
Этьен услышал близкий разрыв. Он решил, что это бомба, сброшенная с большой высоты.
Донесся крик рыбака-грека, оказавшего приют ему и Лючетти:
- Убили! Ваших убили!
- Где?
- На пристани.
Этьен из последних сил побежал к пристани.
Несколько греков, обитателей острова, сгрудились вокруг тел, лежащих на земле и уже покрытых старым парусом.
Этьена пронзило страшное предчувствие, и тут же он увидел торчащие из-под паруса желтые сандалии.
Мучительно разрывалось сердце, он закричал, но голос увяз в горле.
Парусину отвернули. Джино Лючетти лежал как живой. А рядом окровавленное, разорванное тело юноши.
Трагедия разыгралась молниеносно. Лючетти прогуливался вдоль причала вместе с сыном директора местной электростанции. Они оживленно беседовали, поглядывая на море. На горизонте остров Прочида, видимость сверхотличная. Как вдруг - тяжелый снаряд. Юношу разорвало в клочья, а для Лючетти хватило одного злого осколка - дырочка в левом боку, даже крови не видно. Маленький осколок снаряда из итальянского орудия, а стреляли немцы. Они вели огонь с оконечности материка, с Монте ди Прочида; дальнобойная батарея стояла километрах в двенадцати. По-видимому, их наблюдатель увидел в стереотрубу движение, а пристань на Искье давно пристреляна.
После восемнадцати лет каторги и двух дней свободы оборвалась жизнь Лючетти...
В гробу он лежал красивый, элегантный. И волосы не потеряли живого блеска, добрая полуулыбка осталась на его по-живому ярких, навечно беззвучных губах. Про таких красивых людей итальянцы говорят: природа создала этого человека, а потом сломала форму, в которой его отлила.
Гроб покрыли красным знаменем. На площади, рядом с пристанью, устроили траурный митинг. Горячо прозвучали речи албанца Рейчи и Кертнера. Он назвал смерть Лючетти жестокой, несправедливой и сказал про него словами Данте: "Мой друг, который счастью не был другом..."
В карауле стояло двенадцать матросов из отряда американской пехоты. Они будут сопровождать катафалк до кладбища.
Не успела траурная процессия отъехать от площади, как начался новый огневой налет. Может быть, немецкий наблюдатель увидел процессию в свою проклятую стереотрубу, а может, немцам радировали их потайные наводчики с самой Искьи.
Четверка лошадей, впряженная в катафалк, шарахнулась в сторону и помчалась галопом. До кладбища добрались уже в темноте и похороны перенесли на утро.
Один из бывших заключенных сказал после похорон:
- Нельзя молиться за другого, если у самого совесть нечиста. Если бы отлученный от церкви священник не помолился за Джино перед дорогой, не приключилась бы с ним беда...