Лекарств Старостин не получал, их заменяли радостные сообщения, которые товарищам по подполью удавалось подслушать по радио. Там, в ревире, хотя и с опозданием, он узнал о том, что освобождены его родная Белоруссия, Литва, Латвия и что советские солдаты уже ступили на прусскую землю. Подпольщики ловили 7 ноября радиопередачу из Москвы, однако ее поймать не удалось, а вместо Москвы заговорил Лондон. В тот день Черчилль признал в палате общин, что на плечах России лежит главная тяжесть войны, что России принадлежит главная заслуга в разгроме Гитлера. В сочельник по радио выступил Геббельс и бодро сообщил, что началось наступление немцев в Арденнах. Геббельс умеет владеть голосом, опытный актер, - он уверен в конечной победе! Перед тем как выписался из ревира, Старостин узнал, что советские и польские войска освободили Варшаву...
А когда Старостин вернулся в свой блок, на аппеле увидел вокруг себя мало знакомых лиц. Пришел эшелон из Байрейтской тюрьмы. Бараки No 11 и 12 заселены вновь прибывшими.
Рядом со Старостиным на аппеле стоял какой-то кавказец. Почему он так внимательно приглядывается? И почему так охотно назвал себя?
Назавтра Сергей Мамедов снова очутился на аппеле рядом, по-видимому, не случайно.
Когда после команды "Мютцен аб!" Старостин снял берет, Мамедов пристально посмотрел на него. Седые, отросшие волосы зачесаны назад. Скулы туго обтянуты кожей. У носа глубокие складки. Серо-голубые глаза смотрят настороженно и устало. Ото лба до затылка Старостин прострижен машинкой ("гитлерштрассе"), но все же облик у него одухотворенный. Стоя на аппеле, он то и дело покашливал. Мамедов увидел на костюме красный винкель и букву "R".
- Что вы на меня так смотрите?
- Мне показалось, я вас где-то видел, - неуверенно сказал Мамедов.
- Это вам только показалось, - усмехнулся Старостин.
- Может, потому, что вы похожи на Листа.
- Мне уже об этом говорили. А какое отношение вы имеете к Листу?
- Хорошо помню его портрет. Я бывший музыкант, - едва успел пояснить Мамедов.
Окруженный свитой, приближался штандартенфюрер СС Цирейс. Строй подтянулся, и Старостин тоже стоял руки по швам. С Цирейсом шутки плохи. В их блоке все знали, как он отметил недавно день рождения своего четырнадцатилетнего сына. Сыну пора учиться стрелять по живым мишеням! Цирейс построил сорок заключенных, вручил сыну парабеллум, и тот перестрелял всех.
После аппеля мимо строя провезли арестанта на тачке. Тачка двигалась под аккомпанемент веселого марша, а табличка на груди, сочиненная Цирейсом, гласила: "Мне хотелось погреться. Погреюсь в крематории". Как стало известно, везли несчастного, которому не удался побег.
Мамедов и Старостин продолжали разговор на следующем аппеле; они уже выяснили, что сидят в соседних бараках.
- Где в плен попали? - спросил Старостин.
- Изюм - Барвенково, - вздохнул Мамедов. - А вы?
- В самом начале войны. Откуда родом?
- Баку.
- Где жили?
- На Торговой улице.
- Где именно?
- Рядом с мельницей "Братья и сыновья Скобелевы", рядом с домом Мехтиева, там, где старая синагога.
- А напротив дома Мехтиева его табачная фабрика.
- Вы тоже из Баку?
- Был проездом. Жил в доме Скобелева.
- Особняк! Там жили Шаумян, Киров, Серебровский.
- И Старостин.
Через несколько дней, после очередной перерегистрации и переселения, Мамедов и Старостин оказались на одних нарах в блоке No 17.
Старостин стал помощником писаря у старосты блока Отто Бауэра. Немецкий коммунист занимал эту должность в интересах подполья. Как только Бауэр получил указание из подпольного центра, ему сразу очень понравился почерк Старостина.
А Мамедов отправлялся каждый день на Дунай, где разгружал дрова. Длинные колоды носили вшестером. Позже Мамедов работал на уборке в крематории. Там давали дополнительный паек, но работа жуткая и опасная: говорили, что всех свидетелей тоже сожгут.