Я не ответила ему, подумав: «Неужели он ничего не понял?»
Во мне все кипело от злости. Я остановилась перед Валентином. Взгляды наши скрестились.
— Что я тебе сделал плохого?
— И ты не понимаешь?..
— Нет, не понимаю.
— Зачем ты взял детей на рыбалку? Чтобы поиздеваться над ними?
— Осточертело мне все! Да, я сделал это специально, понимаешь, специально, чтобы им неповадно было отнимать у взрослых время!
— Негодяй ты, злой негодяй, больше никто! — прошептала я. — Мерзкий ты человек, Валентин! — Не выдержав, я присела на табуретку и заплакала. — Нечего сказать, вышла замуж!..
— Ты потому и вышла замуж, — зло сказал Валентин, — чтобы кто-то за тебя колол дрова, носил воду, чтобы тебе и на Камчатке было тепло и весело… да-да, весело, денежки бы сыпались. А я, дурак, и в командировке рубли выколачивал, недоедал, старался каждую копейку на книжку положить для нашей же с тобой пользы, считал, что жена одумается, а она, видите ли, заскучала, медведя завела, сгущенное молочко ему покупает, мало того — хахалей начала водить, да еще и спиртиком потчует их!
— Как тебе не стыдно, как у тебя язык повернулся сказать такое? Собрались друзья после охоты, а ты наплел здесь бог знает что. Ты только и думаешь о деньгах да о выгоде для тебя.
— Ну вот, заговорила ходячая газета! «Для всех, не для себя!» Мелешь не то, что думаешь, а то, что пишут в газетах или кричат по радио. В жизни все не так!
— Что не так?
— Квартирку получила по блату — раз… — Валентин загнул на правой руке мизинец, ехидно улыбнулся и загнул следующий палец…
— И тебе не стыдно?
— А чего мне стыдиться? Я ни у кого не украл ни полушки. Это ты вот коришь меня за то, что я живу нынешним днем, не думая о завтрашнем. Надо сначала разобраться, кто из нас думает о завтрашнем дне и кто не думает. Не успел я приехать, а уже засолил и чавычу и селедку. Зима велика. А ты? Ты только и знаешь собирать за столом своих дружков да…
— Замолчи!..
— Что, не нравится? Молчаньем прав не будешь. Ты молила, чтоб я вернулся. Я из-за тебя поссорился с родителями, не к ним пошел, а к тебе, а ты, ты!.. К чему мне твои Баклановы, Толманы!.. Я хочу жить один… с тобой! И без этих медведей, черт бы их побрал! — выпалил он.
И я с горечью подумала: «До чего же мы с ним разные люди! Разве сможем мы прожить всю жизнь вместе? Нет, конечно, не сможем!»
Валентину же, видно, были непонятны мои переживания, мои огорчения.
Он помолчал, потом вдруг ни с того ни с сего заявил:
— Хватит из-за чепухи нервы трепать! Сходим лучше в кино, что ли…
— Иди! А меня оставь в покое!
Валентин внимательно посмотрел на меня.
— Опять начинается?
— Я говорю серьезно. Мы — разные люди, и нам не понять друг друга.
— Слышал я это уже сто раз! Только теперь никуда уходить я, имей в виду, не собираюсь. Нечего людей смешить! Если на тебя нашло, можешь уходить… Одно учти — комната моя.
Ах, вот как! Поставил заявочный столб. Прекрасно! Я чувствовала, что сдержаться уже не могу, не замолчит он сию же минуту — я ударю его.
— Ты понимаешь, что говоришь? — с трудом сдерживая себя, спросила я.
— Понимаю вполне. Только оставь меня в покое со своими охами, вздохами и нотациями. К чертям все это! Надоело!..
Я подошла к вешалке, как-то машинально сдернула с крючка пальто, накинула шарф.
— Ты куда? — спросил он.
Я не ответила.
— Может быть, вместе пойдем?..
— Не надо.
Я вышла. Темнота уже окутала кошку. Откуда-то доносился незнакомый звук: как будто кто-то устало пилил ржавую жесть. Медленно пошла я к океану.
У берега клокотал белый барьер наката. Океан был занят привычным делом — со скрежетом перетирал голубую гальку, старательно промывал ее. Он был хмур и сосредоточен. Истошный крик чаек, казалось, злил его. Я остановилась на отмели. Океан будто не сразу приметил меня. Сначала глухо, простуженно кашлянул и, не отрываясь от дела, как показалось мне, спросил невнятно: «Ты чего?» Я боязливо съежилась. Если бы я сейчас заговорила, голос мой наверняка отчаянно зазвенел бы от душившей меня боли. Я постояла немного, поднесла платок к глазам. «Пойми, трудно мне, — торопливо и сбивчиво зашептала я, — мне никогда еще не было так трудно. Не могу больше…»
Океан, тяжело вздыхая, как будто соглашался с моим шепотом, понимал меня и жалел. «А ты думаешь, мне самому легче? — устало сбрасывая с плеч одну за другой волны, ворчал он. — Пройдет и уляжется все. Проходит горе, боль — все проходит…»