Лебедка заработала, гора досок поплыла в трюм.
Я заметила, какой благодарный взгляд бросил Матвей на Кириллова. Бригадир же, сделав свое дело, как ни в чем не бывало отошел в сторону. Не последовало ни «внушений», ни «прочисток». Просто молча отошел — и все. Меня это удивило. Раньше без подобных «прочисток» не обходилось ни одного дня. Помню, Кириллов то и дело сверлил серовато-стальными, навыкате глазами Матвея. А тот, морщась, не выдерживая пронзительного, сурового взгляда Кириллова, почешет затылок и отворачивается. Не мог он переносить эти молчаливые «внушения», тяжело вздохнув, старался в таких случаях работать остервенело, как будто бился с нечистой силой, чтоб не придирались. При этом курил одну папиросу за другой и, как мне казалось, клял в себе того до убожества жалкого неудачника, который уживался в его душе с другим человеком — работягой и настоящим парнем.
В последнее время Матвей, чтобы избежать осуждающих взглядов бригадира, работал с какой-то невероятной одержимостью, не хуже Степанова или Шеремета, но равным среди других членов бригады все же себя не считал. Он не раз признавался мне в этом. Вероятно, Матвей догадывался, что его доля в бригадной выработке достигалась бесхитростной, грубой физической силой, и только. Труд же остальных членов бригады озарялся не известным Матвею сдержанным внутренним светом, похожим на свет огня в горне.
Какая страсть раздувала этот огонь — Матвей не понимал. Он не мог понять этого, как не мог понять и отношения ребят к нему. Он прятал душу свою перед в ими за семью замками, хотя грузчики, судя по всему, относились к нему теперь не плохо.
Вот и сейчас Матвей, обливаясь потом, снова пытался затянуть строп под доски, но у него не получалось. Рядом вдруг выросла тень. Матвей хотел было повернуться, но неожиданно на его плечо легла широкая ладонь Покровского-Дубровского. Сутулая спина Матвея разогнулась, и он хмуро бросил:
— Как-нибудь сам зацеплю, в помощниках не нуждаюсь…
— Эх ты, тяпа-ляпа, шапка набекрень. Между прочим, сходи-ка в обогревалку да забери свои яблоки…
— Я их там не оставлял!
— Не оставлял, так тебе оставили. Бригадир на всех купил ящик, вот и поделил. Иди, не ерепенься…
Матвей недоуменно посмотрел на Виктора.
— Чего уставился, иди… — И, достав из кармана сочное красное яблоко, впился в него зубами. Достал еще одно и протянул мне: — Галина Ивановна, отведайте…
Матвей обтер руки о спецовку и пошел в обогревалку. Вместо него на застропку встал Виктор.
Минут через десять Матвей вернулся. Он с наслаждением грыз молодыми зубами сочное яблоко. Предложил было одному, другому грузчику. Ребята отказывались — у них были свои. А я, чтобы не обидеть парня, взяла одно.
Принимая яблоко, я подумала о Матвее. Все мы на первых порах, как только человек вышел из беды, стараемся помочь ему, подпираем плечом. А дальше?.. Что же дальше? Люди могут пособить, поддержать. Но каждый из таких, как Матвей, в конце концов сам должен схватиться со своим недугом, сам должен ломать черту рога. Личность, по-моему, обязана искать и находить себя и в ответ платить людям достойно. Иной же человек, наоборот, только и знай тянет других за руки, канючит у них уйму забот о себе, сам же не дает ни на полушку. Меня почему-то охватило беспокойство за Виктора, припомнились его нервозность, метания, горячка. Не опоздать бы вовремя подать руку вот такому, как он, пока совсем не отчаялся, увидеть в нем человека, иначе…
Ведь сломленная личность обновляется в страшных муках.
Взгляд мой остановился на лиловатых хребтах сопок. Вечный снег лежит на них, из-под него бьют горячие ключи, магма клокочет в кратерах, курятся вулканы… Геологи говорят: «Камчатка — земля молодая, с характером, только-только еще складывается». Что ж, пожалуй, это так. Характер Камчатки выковываетея на большом огне. Люди тоже выковываются на огне. Мне очень хочется верить в то, что из Матвея получится когда-нибудь настоящий человек.
Матвей доел яблоко и вдруг неожиданно для меня проговорил:
— Квартирку надо менять. Хочу из нового домика тягу дать, а то, чего доброго, влипнешь…
— Почему? — вскричала я, недоумевая.
Все тяжело вздохнули, а Кириллов безнадежно махнул рукой.
— Вы разве не знаете?
— Я только что с Пристани…
Покровский-Дубровский присвистнул и, оглянувшись, заговорщически прошептал:
— Влипли мои кореши, как говорится, ни за понюх табаку…
— В чем дело? Объясните толком.