Особенно едко выступил Бакланов. Мысли его мне понравились. За хищением леса он разглядел другую беду, более пагубную.
— Что же мы делаем, товарищи? — говорил Александр Егорович, наваливаясь грудью на трибуну. — Бывших заключенных, вместо того чтобы помочь им начать новую жизнь, втянули в явную авантюру — из чужого материала построили их же руками жилье. Мыслимое ли это дело? Вдумайтесь, товарищи, и поставьте себя на их место!..
Я сидела как на иголках, ожидала выступления Булатова, чувствовала, что не только я, но и все ждут его слова. А что он мог сказать? И так все яснее ясного. Булатову оставалось только сложить оружие. Сама жизнь жестоко осудила его. И вот он вышел на трибуну, красный и злой. Вынул из кармана блокнот, развернул его, но тут же захлопнул.
— Все ясно — я преступник. Что ж, сажайте, выносите приговор. Я на все согласен. Но прежде всего скажу вам вот что. Вы, товарищи Бакланов, Ерофеев, Минц и Кущ, — вы перестраховщики! Да-да, перестраховщики! Что же произошло, товарищи коммунисты? Лежал пиломатериал месяцами без дела, мы не могли зимой вывезти его на север Камчатки. А грузчики нуждались в жилье. Мы построили им дома, создали сносные бытовые условия. Живи, работяга, чувствуй себя человеком. Это ли не цель каждого партийца! Скоро мы возместим то, что взяли, для этого приняты уже меры — товарищ Певчая ездила на деревообделочный комбинат, и на днях лес будет доставлен сюда.
— Но ведь то был чужой груз!
— Ну и что же, что чужой груз? Согласен. По форме как будто я и неправильно поступил. Однако все в интересах дела и по существу правильно. Подумайте хорошенько. А интриги затевать нечего. Надо дело делать, порт строить! Надо по-партийному дела решать…
Семен Антонович оставил трибуну с чувством внутренней правоты и выполненного нравственного долга. Широким, напористым шагом прошел он к своему месту в президиуме.
Вот ловкач! Выходит, чист он, как хрусталь! Что ж, жилье действительно нужно было, но ведь и чужой груз никто не давал нам права расходовать. Если так поступать, тогда и все остальные порты заживут припеваючи: что нужно — бери, потом разберемся.
Коммунисты, старые портовики — все, абсолютно все, переговариваясь между собой, осуждали Булатова. Минц прочел Булатову параграф из Кодекса торгового мореплавания.
— Вы же знали, Семен Антонович, что запускать руку в государственный карман — преступление? Почему же вы решили обойти законы? — горячо спросил он, похлопывая ладонью по книге в такт словам.
Булатов с презрительной улыбкой взглянул на Минца и ничего не ответил. Взгляд его, словно говорил: «Ну, что ж, шумите, говорите, а у жизни — свои, более мудрые законы. Вы-то еще не постигли их, а я, слава богу, не один зуб на таких делах сломал…»
Когда прения закончились, наступила долгая, томительная пауза.
Пышный был совершенно ошеломлен ходом собрания и от заключительного слова отказался — он просто не был готов к нему.
Я припоминала все предшествующие собранию события. Интересно было бы узнать, чем же кончилось дело в райкоме. Во время перерыва спросила об этом у Ерофеева:
— Как со штатным расписанием, Илларион Ерофеевич?
Он хитро улыбнулся:
— Так же, как и везде, — по колдоговору.
Я поняла, что победа оказалась на его стороне. Вот что значит взяться за дело и довести его до конца! Рядом с Илларионом Ерофеевичем я чувствовала себя приготовишкой, человеком, лишенным упорства.
Выступать я не собиралась, знала, что как член бюро работала не в полную меру, а оправдываться не хотелось. Но вот началось выдвижение кандидатур в члены нового бюро.
Я волновалась все больше и больше. Мысленно за плохую работу я всячески ругала себя, но, несмотря на это, мне очень хотелось услышать свою фамилию в числе кандидатов.
Сердце стучало так громко, будто я пробежала пять километров. И вот — у меня перехватило дыхание — подвели черту! Да, меня не выдвинули!..
Началось обсуждение кандидатур. Первым по списку шел Бакланов, за ним — Шура. Я чувствовала, как у меня выступают слезы обиды. Скорей, пожалуй, не обиды, а какой-то злости. Я злилась даже на то, что хвалят Шуру. И почему не учли, сколько времени отдавала я общественной работе! Об этом знают все, особенно Бакланов и Шура. Почему же они молчат?..