Кто-то сказал: «Можно бы в список внести и Певчую». Бакланов, пользуясь правом председателя собрания, поднялся, и я тут же опустила голову, втайне надеясь, что он поддержит меня…
И вдруг я услышала слова, которые больно хлестнули меня:
— …Молода, несдержанна, ей надо еще поучиться жизни!
Я сжалась в комок. В ушах как-то странно зазвенело, и я не понимала уже того, что происходило в зале. Будто из-под земли до меня донеслось: «Певчая, тебя избрали!» С трудом поняла — меня избрали… в счетную комиссию!.. Кому пришла на ум эта злая насмешка?..
Вот уже читают протокол счетной комиссии. Все шумно поднялись, а у меня не хватает силы встать. В голове одна мысль: «Не избрали!..» Что же это такое? Выходит, меня приравняли к Булатову, Пышному — их-то здорово прокатили на вороных… Из тех, кто был в прежнем бюро, остался только Бакланов.
Шура подошла ко мне сияющая, счастливая. Рядом с ней оказался Минц.
Перед моими глазами мелькнула картина — Шура лежит на постели в моей комнате, отвернувшись к стене, и горько плачет…
Все это мелькало в моем сознании быстро, как в вихре. Вот Шура гонит от себя Минца, грустная и непреклонная. А здесь, на собрании, я просто не узнавала Шуру. Она как-то ожила, распрямилась.
И тогда я подумала: ведь она моя подруга. Так разве она не видит, как тяжело мне? Сколько на меня навалилось всего, сколько потеряла я…
— Галка, — сказала Шура, — возьми ключи, а я остаюсь на бюро…
«Остаюсь на бюро»! — горько усмехнулась я. — У них бюро… А куда мне деваться?..»
Не ответив Шуре, я повернулась и пошла к выходу.
— Галина, куда же ты? А ключи!..
Река в ночной тиши давала о себе знать то тихими, то вдруг шумными всплесками. По этим всплескам можно было догадаться о том, как у лобастых яров сильные струи закручивались тугими пружинами, устремляясь в глубину сосущими воронками, и как они выбрасывались наверх донной, гневно кипящей водой. А чуть подальше, за излучиной, усталая река отдыхала на голубоватых песках, становилась чистой и совсем спокойной…
Я шла медленно, а голову ломило так, будто кто-то беспощадно стискивал ее железным обручем. Неожиданно я подумала:
«Пойду домой, может, Валентин ушел к родным.. Валентин… Ведь ближе его у меня когда-то никого не было на кошке. А сейчас?.. Люди, которых я считала настоящими друзьями, — Шура, Бакланов, — все, все отвернулись от меня.
Может, действительно ближе Валентина и нет у меня никого?..»
Окно нашей комнаты освещено. Я поднимаюсь по ступенькам. Вот и дверь. Открыв ее, я вхожу в коридор, опускаюсь на ящик из-под папирос — «берлогу» Малыша — и горько рыдаю. Рядом появляется Валентин, прибегают бабушка, Наталья Ивановна.
Валентин победоносно, с каким-то жестоким торжеством смотрит на меня.
— Пришла? Так, так… Значит, тебя в бюро не избрали… А Батю?.. — спрашивает он.
— Да что ты меня со своим Батей равняешь, с этим карьеристом! — взрываюсь я вдруг. — Я… я… все отдавала…
— А тебя кто-нибудь благодарил, а? — прошипел беспощадно Валентин. — Тогда скажи: кто? Вот тебе и награда. Получай! Сидела бы уж лучше дома… И что тебе дала партия?..
Словно щепотку соли бросил кто-то на свежую рану:
— Что дала мне партия?.. — вскочив, повторила я. — Что?.. Да как ты посмел, подлец! Понимаешь ли ты, что говоришь? Партия — моя жизнь! В ней мои радости, радости того большого, что она совершила, того великого, что собирается совершить!..
И тогда я подумала: «Ведь партия строга по-матерински. Даже наказывая, она хочет поднять человека».
Тут вдруг я вспомнила о Малыше:
— Что случилось с медвежонком?
— Не знаю, — тихо ответила бабушка и ласково поцеловала меня. — Пойдем к нам, голуба, отдохнешь…
— Я отравил твоего медвежонка! — выпалил вдруг Валентин. — Туда ему и дорога!.. Поперек горла мне он…
У меня все похолодело внутри.
— Негодяй! — крикнул вошедший с улицы Александр Егорович. — Ты сам поперек горла стал людям.
— Никому нет дела до того, как я живу!
— Нет, есть! Не дадим портить жизнь человеку…
— Пошли вы все!..
Не успел он произнести это, как дверь из комнаты Толманов отворилась и на пороге показался Ваня.
— Однако, плохой ты селовек, Валька, сыбко плохой. Уходи из насего дома! Я все слысал. Уходи! — как-то очень сурово и твердо сказал Ваня.
— Уж не ты ли собираешься меня отсюда выгнать?
Впервые я видела Ваню таким негодующим — руки его дрожали, он был полон решимости. Рядом с ним встали бабушка и Александр Егорович.