Вот оно, оказывается, какое счастье! Много ли его нужно человеку? Всего лишь десятиметровая комнатка в бараке — и мы с Валькой уже на седьмом небе.
Мы теперь крепко стоим с Валентином на ногах. У нас свой уголок. Пусть за окном слоняется, чего-то ищет студеный ветер — мы его не боимся. Хорошо нам, уютно. Мы сидим с Валентином в обнимку, и я слышу, как стучит его сердце. А Валентин, наверно, слышит мое. Я вдруг как-то вся проникаюсь нежным теплом к нему и начинаю ворошить его волосы. Мы молча смотрим на разгорающийся огонь в печке, и пламя, словно понимая наше состояние, занимается дружней и веселей.
Какие только мысли в эту минуту не лезут в мою голову! Видится, как мы дружно и согласно живем с Валентином. По вечерам, точно вот так же, сидим у огонька и читаем журналы или изучаем английский. Я все ломаю себе голову: как бы обставить наше жилье, чем бы заполнить его? Ах, да, вот тут, в этом углу, у нас будет стоять детская кроватка! Она обязательно будет стоять, и я уже предчувствую, как просыпаюсь, вскакиваю в полночь и тревожно и радостно приникаю к кроватке — дышит ли мой ненаглядный, мой малыш…
Вот куда увели меня мысли. Глупая! Тут же, как бы опомнясь и спохватившись, я спрашиваю у Валентина:
— А что, если будет землетрясение, барак наш выстоит?
— Выстоит. Наш не развалится. Крепок.
Мне нравится уверенность Валентина. Я не представляю минуты без него, словно боюсь, что кто-то возьмет и безжалостно похитит наше счастье.
Мы вышли на улицу. Ветер крепчал. Уже смеркалось, не было видно ни зги. На углу барака Валентин обнял меня и поцеловал.
— Завтра наша свадьба, Галя. Приходи пораньше, поможешь матери, — проговорил он и пошел, не оглядываясь.
Я не торопилась в палатку. Постояла несколько минут на берегу, но пронизывающий ветер загнал меня под крышу.
Последние дни ребята неизвестно с чего дулись, избегали разговоров со мной, смотрели на меня так, словно я в Усть-Гремучем сделала что-то отвратительное. Вот и сейчас, войдя в палатку, я вдруг окунулась в тишину. Прошла к своему топчану, не раздеваясь легла. Жалобно скрипнули доски. Шура, будто не мне, а совсем кому-то другому, сказала:
— Рыба и хлеб на столе.
Я не отозвалась. Вмешался Сашка Полубесов.
— Она, наверное, у свекрови молочка попила, там веди кроме свиньи и коровка есть, — ввернул он не без издевки.
Обида кольнула мое сердце. Почему они так начали ко мне относиться? А еще друзья. Ну и пусть! Я натянула одеяло на плечи и незаметно, в радостных думах о Вальке и горьких — о ребятах, уснула.
Проснулась от тревожного и веселого чувства: вставай, скорее вставай! Сегодня самый счастливый день твоей жизни! Я ощутила, как по всему телу пробежал словно слабый ток. В детстве в праздники я просыпалась вот точно так же рано. Кинешься, бывало, умываться холодной водой, плеснешь в лицо, на руки, утрешься чистым льняным полотенцем, наденешь новое, поднебесного цвета платьице, Оно пахнет речной водой, солнышком, мамиными руками. Как жаль, что уехала мама! Разве я знала?.. Но ничего, рядом друзья, они заменят тебя.
При воспоминании о ребятах я задумалась. Хоть и причинили они мне в последнее время много горьких обид своими колкими шутками, но ведь на то они и друзья… И все же хорошо, что они живут рядом!
Я быстро оделась и выскочила из палатки. Все еще спали. Над горизонтом, из-за океана, вставало солнце — ясное-ясное. Океан чист — нигде ни гребешочка. Сопки в утренней дымке. Хорошо!
Мое утро! Оно и должно быть таким — ясным, солнечным.
Напевая про себя, я шла к дому Валентина, потом неожиданно остановилась, вспомнила, что не пригласила ребят на свадьбу. «Как же это я?» Быстро вернулась в палатку. Все спят, устали вчера. Будить не хотелось, написала записку: «Друзья, к двенадцати прошу быть у Вальки. Ваша Галя», — и ушла…