— Как дела, Полубесов? — спрашивает он.
Сашкин молоток отплясывает чечетку.
вместо ответа весело поет Сашка, еле сдерживая дробь молотка.
— Конечно, в коммуне, иначе и быть не может! — в тон ему говорит Булатов и тоже берет молоток и начинает помогать молодежи.
Странный человек Семен Антонович: то хамит, то говорит настоящие слова, те слова, от которых и на сердце легко, и уважать и любить его, как начальника, хочется. Мне горько только одно — нет с этими хорошими людьми Вальки, моего мужа. Мало того, что не пришел на субботник, — он еще и накричал на меня дома: «Каждой бочке ты гвоздь, и чего лезешь не в свои сани?» Ревнует, что ли? А к кому? Неужели к Толе? Тогда виновата я сама. Дура. По простоте своей выболтала ему о том, что наговорил Сашка в палатке в день свадьбы, — и вот теперь мучайся. Но ведь не могла же я от мужа с самого начала нашей жизни что-то скрывать? Не могла, не имела права. Надо его разубедить, но как?..
Стою, орудую скребком — ракушки, накипь, ржавчина так и летят в стороны. Рядом со мной тоже кто-то горячо скребет, я оглядываюсь и вижу страшно знакомое лицо, близкое-близкое… В это мгновение я словно попала в Москву, на Большую Якиманку, вернулась в детство… Около меня парень в телогрейке, щеки — не поймешь, то ли грязные, то ли небритые.
— Борька, неужели это ты?..
Сквозь грязь на лице парня проступила краска.
— Борька! — бросилась я ему на шею. Да, это был он, друг моего детства Борька Шеремет, сын режиссера, самый хороший паренек из счастливых дней моей юности.
— Галька!..
И мы расцеловались.
— Откуда ты?
— А ты?..
Эти вопросы невольно сорвались у обоих у нас с языка одновременно. Говорили невпопад, бестолково, похлопывали друг друга по плечу, ахали и удивлялись. Потом Борька спросил об Игоре. Я рассказала, что Игорь сейчас работает в Панине, сама же я приехала в Усть-Гремучий всего лишь около двух месяцев назад.
— А ты как сюда попал? — нетерпеливо допытывалась я у Бориса.
Он криво усмехнулся, и лицо его сразу стало чужим и злым.
— Из заключения… Четыре года отбарабанил…
И тут я вспомнила: когда мы с Игорем были в Москве вовремя отпуска, нам рассказывали, что Борис окончил мореходку, плавал помощником капитана, потом совершил растрату, был судим и отбывал наказание где-то на Дальнем Востоке.
— Давно у нас? — спросила я Бориса.
— Несколько дней… Грузчиком в порту устроился. Домой не поеду, надо стать на ноги. Сама понимаешь, стыдно…
Я посмотрела на огромные мозолистые руки Бориса с темными каемками под ногтями.
— Трудно тебе?
«Что спрашиваешь? Разве не ясно?..» — ответил Борис взглядом. Потом, жадно затянувшись папиросой, заговорил о лесовалах в тайге, о нелегкой жизни…
Прислушиваясь к его огрубевшему голосу, я сравнивала этого человека в телогрейке, в больших резиновых сапогах с прежним пижонистым Борькой, которого знала в дни ранней юности по Москве…
— Трудно ли? — задумчиво переспросил Борис и, чуть помедлив, ответил: — Бревна грузить-трудно, но это полбеды. Главное — трудно от мысли, что ты бывший зек, и то, что все у тебя по-дурацки вышло…
Мне стало жаль его. «Как нелепо складываются судьбы людей!» Однако, чтобы не выдать своих мыслей, я шутливо запела:
Борис тоже подхватил песенку нашей далекой ранней юности. Эту песенку мы часто пели во дворе, когда кому-нибудь из нас попадало дома или в школе. Мы горячо взялись скрести ржавчину с боков баржи. Работали запоем, как одержимые. Лишних слов не было. Говорили коротко, с придыханием, будто с одного удара вбивали гвозди:
— Стоп!
— Взяли!
— Р-раз!
Поблескивали только темные потные лица, желваки мускулов, обтянутые загорелой, обветренной кожей. Лязг, скрип, стук… Я украдкой изредка посматривала на Бориса и думала: «Не с баржи, а со своей души сдираешь ты ржавчину и накипь. Каждому из нас рано или поздно приходится освобождаться от ржавчины, грязи и всякой накипи».