Парторг доволен. «Я, — говорит он, — присматриваюсь к вам, скоро отчетно-выборное собрание, толковые люди нужны в бюро». Оказывается, он не избран, а просто прислан из райкома на период создания порта.
Сегодня в этой кутерьме я неожиданно ощутила, что начинаю привыкать к Камчатке. Жизнь здесь бьет ключом, каждая минута занята, чувствуешь, как не хватает времени. Я уже перестала обращать внимание на подземные толчки и на соленую воду. Одно меня тяготит — поведение Валентина по отношению к моим друзьям. Он не признает дружбы и не верит в нее. Мне кажется, что пройдет немного времени и все образуется. В самом деле, я не раз ловила себя на мысли, что Валентин ревнует меня к кому-то, и всячески старалась убедить его в необоснованности глупых подозрений.
Валентин не ходил со мной строить клуб, не ходил и на репетиции, — словом, не хотел иметь ничего общего, как он выразился, с «интеллигенцией». Он причислял себя к «рабочему люду». А я только лишь после свадьбы узнала, что он окончил всего-навсего шесть классов, и теперь жила надеждой, что закончит он и десятилетку — ведь молодой еще.
Вот и сейчас, в клубе, я думала о Валентине, о моем непутевом, сильном и красивом Вальке… Я только что из дому. Сейчас он солит селедку. Если б вы знали, какой он хозяйственный! На зиму уже припас рыбы — насолил, накоптил — и картошки и капусты припас. И все сам. А я ничего не умею. Ох, и вкусна малосоленая копченая селедка! Шкура так и отстает, а по пальцам стекает жир. Я не знала до сих пор, что селедку солят в тузлуке, особом растворе, и что от тузлука зависит ее вкус. Не зря говорят — век живи, век учись.
Это верно. Учиться надо и Вальке и мне. Каждому свое море немереное. Тем более — в Валькином море где-то маячит лайнер. Это моя мечта. Но обидно — я-то стараюсь, а сам Валька, горюшко горькое, стыдится идти в седьмой класс. Чудак человек, без этого не сдашь не то что на «деда», но и на механика третьего разряда. Все равно я добьюсь своего — сяду за парту и Вальку посажу рядом с собой.
Я буду лепить из тебя, Валька, настоящего человека. У меня хватит-терпения, лишь бы растравить в тебе жадность к книге.
И, как бы усомнившись на минуту в своей дерзости и необузданном тщеславии, я поглядела на пальцы. Они были изнеженными, слабыми. Да разве этими пальцами можно вылепить то, о чем мечтаешь? Материал неподатливый, грубый. Тут нужны ручищи каменотеса, а не эти слабые женские пальцы.
О чем только не думалось мне в эту минуту!
Но вернусь к нашим праздничным делам. Торжественное заседание удалось на славу. Булатов был в ударе. Он говорил и об Октябрьской революции, и о будущем порта, и вообще о том желанном близком, которое мы уже сегодня строим, нарисовал целый городок двух- и трехэтажных зданий с паровым отоплением и водой, с теннисными кортами и фонтанами среди зелени. Кто-то не вытерпел, крикнул:
— А вода какая будет — соленая или сладкая?
Булатов быстро отрезал:
— Для тебя, Гавренко, соленая!
Портовики захохотали.
Как он знает людей! Я даже позавидовала его непостижимому умению раскрывать душу каждого. О любом работнике порта Булатов имел самое подробное представление. Мог ясно представить не только его лицо, но и вообще был в курсе всех дел: и какая у него жена, хозяйственная или нет, и кто в чем нуждается, и какой подход найти к тому или иному человеку. Да и как ему не знать всего этого — ведь он прожил в Усть-Гремучем столько лет!
Я сидела в зале рядом с Валентином и всем была довольна. Гордость за людей Усть-Гремучего и за наш клуб радовала мое сердце. Я то и дело подталкивала Валентина локтем — хорошо, да? А он молчал…
Скамейки в зале, по сравнению с отделкой «Богатыря», были бедноваты, но где на Камчатке раздобудешь стулья?
Доклад заканчивался приказом по порту: многим работникам, в том числе и всем нам, строителям клуба, была объявлена благодарность.
А потом выступлением хора начался концерт. После каждой песни в зале горячо аплодировали. В перерыв Булатов не утерпел, пришел за кулисы и, полный еще не-остывшего чувства подъема, принялся благодарить нас за клуб и за концерт.
После перерыва мы с Сашкой сыграли сцену из «Медведя» Чехова. Как только я и Сашка появились у рампы, в зале неожиданно наступила такая тишина, что я немножко струсила — был слышен даже незначительный шепот… Меня подбадривали весело блестевшие узкие глаза Вани Толмана, сидевшего во втором ряду, и кивки Шуры — не бойся, мол, все хорошо! Постепенно я вошла в роль и обо всем забыла. И только тогда очнулась, когда услышала аплодисменты и крики: