Я растерялась, ничего не ответив. Просто мне не хотелось ругаться.
Вошла свекровь и стала лебезить передо мной. Я не любила ходить в этот дом. Все в нем было показное, какое-то искусственное, нарочитое. Когда я попадала к свекру и свекрови, мне почему-то думалось, что я в западне. Ничего плохого мне не говорили, наоборот, свекровь все время только и делала что-нибудь хорошее для нас: то завернет яиц, которых не достать в Усть-Гремучем, то напечет пирожков и горячими положит в сумку, то сунет бутылку молока, приговаривая: «Ты корми Валечку-то!» Но все эти заботы почему-то меня тяготили. Мне часто хотелось крикнуть: «Валька, уйдем отсюда!» Однако что-то сдерживало меня, и я молчала, думала: «Никто не ходит к ним, и они ни к кому не ходят… Почему?» С Валькиным отцом я за все время перемолвилась от силы десятком слов…
Часов в семь мы были дома. Я молча разделась, присела перед топкой, взяла коробок спичек и только хотела разжечь дрова, как Валентин осторожно взял спички из моих рук и сказал ласково:
— Приляг, отдохни, ты сегодня рано встала.
И я снова почувствовала растерянность. Очень, очень хотелось высказать Валентину все, что я передумала за последние вечера, что подспудно накапливалось в моем сердце. Невольно припомнился неоконченный разговор, который состоялся между нами дня четыре тому назад. Тогда мне было жаль его. Всем своим существом я сознавала, что люблю его, и всячески старалась отдалить минуту рокового объяснения. А теперь стало ясно, что моя снисходительность была совершенно непростительной, мне нужно было уже тогда поставить точки над «и».
В тот день я пришла домой поздно. Партбюро поручило мне провести вечер вопросов и ответов со вновь прибывшими грузчиками и строителями. В клубе разгорелись страсти, было много выступлений, споров, и я после вечера шла домой хотя и усталая, но довольная. Представитель райкома похвалил меня: «Молодец, Певчая, умеешь расшевелить народ». Жаль, что Валентина не было в клубе. Обещал, но не пришел. Я застала его дома — опять что-то жарил.
Он поцеловал меня и помог раздеться. С тех пор как я увидела у Вани Толмана кровать и другие вещи сбежавших инженеров, которые Валентин, пользуясь паникой, прибрал к своим рукам, он, чувствуя, что я осуждаю его, как-то уж очень явно стал юлить и заискивать. Кровать, как я узнала от Наташи, Валентин продал крановщику за двадцать пять рублей. Все эти махинации страшно бесили меня.
— Садись, Галина, ужинать, я такой гуляш приготовил — пальчики оближешь! — похвастался Валентин.
Я резко повернулась к нему и, глядя прямо в глаза, спросила:
— Почему ты не пришел на вечер?
— А кто ужином займется?
— Приготовили бы вместе. Мне жаль тебя, Валентин, да жалостью тебе не поможешь. Если ты сам не захочешь стать другим, никто тебе помочь не сумеет.
— Галина, отстань! Надоело! И что ты ко мне все пристаешь? Я и так уже боюсь сделать лишний шаг, как бы ты чего не подумала. Волей-неволей начинаю подозревать, что ты меня ненавидишь….
Он запустил руку в свои густые темные волосы, отчаянно взъерошил их и стал нервно шагать по комнате.
Я испугалась. Мужских истерик мне еще не доводилось наблюдать.
— Успокойся, Валентин, — сказала я.
Мы сели. Валентин взял меня за руки и медленно сказал:
— Буду откровенен с тобой, Галина. Я все делаю для того, чтобы у нас были мир и благополучие. Что может быть выше этого? Наше счастье достижимо. Я готов на все ради него, ты это видишь. Но ты, ты ничем не хочешь поступиться. Сутками я не вижу тебя, ты иногда, совсем забываешь обо мне. Пойми — я не жалуюсь, не плачу, не вымаливаю чего-либо, хочу одного — чтобы ты осознала, как нам жить дальше… Разве женское дело устраивать вечера, ходить в мужские общежития? — Он горько посмотрел на меня.
И мне вдруг стало жаль его. Ведь это же мой муж, мой Валентин!.. Не получилось строгого разговора, нет, не получилось… Но сегодня я с твердостью решила высказать ему все, все до конца. Валентин возился возле печки.
Я позвала его.
— Садись, Валя. — Я взяла его за руку, усадила на тахту. — Какая-то дурацкая, нелепая жизнь у нас с тобой.
— Вот тебе раз! Почему нелепая?
— Нелепая она потому, что мелкая, постыдная, никому не нужная. Мне, Валя, не нравится, что ты сторонишься людей, занимаешься какими-то темными делишками. Тошно, честное слово, — и от жизни такой и нередко от тебя самого!..
— Галина, опомнись!.. Что ты говоришь?!
— Не мешай, Валентин. Все, что я скажу тебе сегодня, накапливалось в моем сердце с первого дня нашей жизни…