Я с ужасом подумала: неужели и мне придется идти к бывшим заключенным и знакомиться с ними? И сразу в моей памяти мелькнуло лицо Бориса Шеремета… Ведь я его считаю другом детства, настоящим парнем, может, и остальные такие же?..
Кто-то задал Толе вопрос:
— А за что у них судимости?
— Судимости разные — и за хулиганство, и за воровство, — но люди есть люди, и с ними надо работать. А то привезли, поселили в общежитии и забыли. А под боком магазин, а в нем спирту хоть залейся, отсюда и пьянство и драки.
…Всех нас раскрепили по комнатам общежития, в которых ноши вновь прибывшие. Мне досталась третья комната.
— Бандюги. Глядят коршунами… — ворчал кто-то.
Я уже заранее побаивалась: «Как же идти к ним?..»
Домой мы возвращались с Сашкой. Вечер был тихий. Усть-гремучинцы откопали дома из-под снега, и уже ласково мерцали электрические лампочки за окнами. «Богатырь» наш тоже весь в огнях.
— Ну-с, миледи, не было печали, так черти накачали, — сказал Сашка. — Как ты думаешь, что-нибудь у нас получится с этой оравой?
— Не знаю…
— Между прочим, тебе легче: Толька по блату подсунул комнату, в которой живет Борис…
— Кто тебе это сказал?
— Никто. Сам видел. Мы с Толькой сегодня все общежитие облазили. Страшновато, скажу тебе. Спирт жарят вовсю. Уж если я пью, так они… маменька родная! И никак не пойму, какого дьявола Толька втравил и меня в эту историю. Самого, что ли, меня старается перевоспитать? Ты знаешь, он и Алку науськивает — ты мол, с Сашки глаз не своди!
— А при чем тут Алка?
— Очень просто. Вдолбил дурехе, что я люблю ее, вот она и старается, — как выпью, тащит меня домой. Смех! А теперь вот надумал послать меня воспитателем. Как по-твоему, не перевоспитает ли меня братва на свой лад?
Я дернула Сашку за ухо.
— Пошли ко мне, истопим печку, попьем чайку, может, что и придумаем, с чего начать нашу воспитательную деятельность, — говорю ему, а самой не терпится — скорей бы Сашка прочел письмо от Игоря.
Сашка, скатывая снежок, спросил:
— А благоверный дома?
— Нет. Он сегодня улетел в Николаевск-на-Амуре.
— Улетел?.. Это как понимать? Зачем?
— В командировку за катером.
— Вот это номер! Значит, ты отныне соломенная вдова?
— Как будто бы так получается.
— И надолго?
— До весны.
Сашка свистнул от удивления.
— Чего рассвистелся? — оборвала я его.
— Так у тебя тут Арктика! — сказал он, когда мы вошли в комнату. — В общежитии у нас куда теплее. Давай дровец наколю, а то в твоей берлоге превратишься в сосульку.
Затопили печь, включили приемник, и в комнате сразу стало веселей. Мы уселись около печки на табуретки, и я спросила у него:
— Сашка, ты не обидишься?
— Я не из обидчивых, миледи!
— С какой печали ты в последнее время пьешь?
— Как отвечать, серьезно или шутя?
— Конечно, серьезно, как другу…
— С тоски.
— С какой это тоски?
— С обыкновенной. Жили в палатке толково. Мне даже нравилось. Есть что вспомнить. Потом ты выскочила замуж, у Лешки появился «уа-уа», Толька пролез в парторги, а что мне остается делать?..
— Ну не пить же!
— А что? Театров здесь нет, бильярдных тоже, вот и остается самому покупать спирт и помаленьку проспиртовываться, чтобы не испортиться.
— А Толя?
— Что Толя, он парторг, ему со мной неприлично дружить, старается привлечь меня к общественной работе. Дипломат!
В это время раздался нерешительный стук в дверь, и вошел Санька Бакланов.
— Тетя Галя, идите к нам ужинать!
— У меня, Саня, гость.
— Ну и что же? А вы с ним заходите. Я корюшки сегодня с дядей Ваней целый мешок наловил. Пошли!
Сашка засмеялся:
— Пойдем, Галина, обязательно пойдем — надо же парню помочь съесть целый мешок корюшки. А я голоден, как сто чертей. Меня это приглашение вполне устраивает. Веди, дружище!
— А как же печка, чай?
— Тетя Галя, Лена и Лида придут сюда уроки учить и посмотрят за печкой. Пойдемте!
Столько сердечной, детской мольбы светилось в его взгляде, что я тут же пошла к ним.
У Баклановых, как всегда, тепло и уютно. Бабушка суетится у печки. Александр Егорович и Наталья Ивановна сидят за столом.
— Входите, входите! — пророкотал голосом Зевса-громовержца Александр Егорович. — Что это вас, Галина, не видно? Валентин уехал, а вы глаз не кажете…
Я почувствовала, что краснею. Ну, думаю, все знают, что мы ругались, знают, что мы разошлись. Я готова была провалиться сквозь землю.