Грузчики разом загомонили, двинулись к Булатову.
— Ты, начальничек, брось шутковать, нам не пять лет, носы утираем сами.
— Спецовку обещали дать, рукавицы, а где они? На, посмотри на руки, — Один из грузчиков протянул руки — они были в кровавых мозолях. — С такими руками попробуй трос завести в мороз. Где телогрейки, где брюки и валенки? Гони, начальничек, не обеднеешь.
Я смотрела на Жорку и думала: «Так вот, оказывается, кто держит людей во власти неписаных тюремных законов! Тельняшка да гитара…» Меня удивило и в то же время обрадовало, что Жоркина власть дала трещину, «Трепло ты, а не моряк!..» — звенело в моих ушах.
Семен Антонович вдруг рассмеялся.
— Я их «Камаринской» для знакомства, а они… Что ж, вольному воля. Кто хочет работать — быстрей засучивай рукава, кто пятки мажет салом — не удерживаем, тикайте.
В это время к столу протиснулись Толя Пышный и начальник ремонтно-строительного участка Григорьев. Крепко расставив ноги, Григорьев переглянулся с Булатовым.
— А ну, скажи, скажи им красное словцо!
— Я, товарищи, тоже четыре года как вернулся оттуда, откуда и вы, — начал Григорьев. — Отдубасил семь лет, и меня, как вас, никто с распростертыми объятиями не встречал, условий для жизни не создавал, жена от меня отказалась, ушла к другому. А я все же не упал духом, начал работать и учиться, получил специальность, женился, забрал у бывшей жены дочь.
Гул в коридоре утих. Слова Григорьева задели ребят за живое.
Слово попросил Толя Пышный.
— Сегодня я, товарищи, видел, как играет в барах наша Гремучая. Ох, и свирепа ж, сатана! Волны, сами знаете, кипят, в щепки крошат что ни попадись. Вот, думаю, течет река, вода на стрежне мутная. Чего только нет в ней: вулканический шлак, пепел, ил, песок! А прошла Гремучая бары, перебесилась, глядишь, начинает на левой отмели очищаться: песок, шлак и пепел оседают на дно, а волна пошла себе к океану, чистая, веселая, звонкая, как хрусталь… Так и с людьми…
Грузчики внимательно слушали Толю. Кто-то сказал: «Силен кореш!» А Толя без обиняков спросил:
— Что у вас было с агитатором, за что избили его?
— Эй, пятая, выходи! — скомандовал Покровский-Дубровский.
В дальнем углу коридора зашевелились, зашептались, и, словно пробка из бочки, выскочил к столу плотный, невысокий мужичок.
— Гражданин агитатор… — начал было мужичок.
Ему тут же подсказали:
— Не гражданин, а товарищ!
Он, смутившись, продолжал:
— Да-да, товарищ! Вы уж извините — привык… Ну так вот, товарищ агитатор сам виноват. Зачем он нас обидел? «Вам, говорит, в каталажку всегда дорога открыта!» Да еще обозвал Петруху бандитом, а он у нас работяга! Ну, мы, конечно, агитатора вежливо попросили уйти, пока не поздно, а он давай повышать голос. А на нас, товарищ начальник, голос повышать нельзя, мы шибко нервные люди, потихонечку надо с нами. Двинули мы агитатора к двери, а он сдачи нам, ну и пошло. Здорово дерется, сукин сын! Наших троих крепко саданул. Сильный, чертяка! А все-таки, если у вас так уж положено в каждую бригаду агитатора закреплять, нам его не надо, пришлите другого, с этим кашу не сваришь, откровенно говорим.
Я тут же подумала: «Сашка глупо повел себя, надо как-то исправить его ошибку». И тут слова попросил Сашка.
— Прошу извинить меня, товарищи, — глухо проговорил он. — Погорячился я… Кулаки — они, знаешь, иногда чешутся…
По коридору пронесся одобрительный смешок. А когда Сашка попросил у грузчиков разрешения приходить к ним не как агитатор, а так просто, сзади выкрикнули:
— А не боишься, что ребра пересчитаем?
Сашка ответил:
— Не боюсь, потому что знаю, этого больше не повторится, и еще скажу: доволен и рад, что в вас есть гордость…
— Берите себя в руки, хлопцы!.. — сказал Булатов.
— Верно, начальник. Пьянства у нас много, время идет на распыл. Есть такие, сами на работу не выходят и других запугивают…
Я почувствовала, как между нами рождается близость. Грузчики говорили зло, но откровенно. Сашка Бес нашел в себе мужество признаться, только Жорка по-прежнему смотрел вдоль коридора сузившимися, колючими глазами…
Перед самым концом собрания в коридор с улицы, в облаке морозного пара, ввалился кладовщик. Отдуваясь, он нес в обеих руках по огромной связке телогреек.
— Давай их сюда! — крикнул ему Семен Антонович.
Кладовщик кое-как пробился к столу и сложил свою ношу в кучу. Булатов, закурив, облокотился на груду телогреек, как будто только и ждал их, чтобы отдохнуть. Ребята выжидающе смотрели на него. «Зачем это он велел притащить сюда спецовки? — подумала я. — Неужели их не могли выдать через склад?»