— Давайте привяжемся друг к другу для безопасности, — вытирая с лица кровь, предложил Борис.
Один за другим все попрыгали на плашкоут, а я, откровенно говоря, боялась. Да и как не бояться: надо было выбирать момент, когда волна подкинет плашкоут к катеру, чтобы палуба его оказалась чуть пониже. Сколько раз мне кричали: «Прыгай!», а я совсем растерялась, стояла и никак не могла решиться. Не помню, как попала на плашкоут, но поняла, что оказалась я на нем не без помощи Бориса…
Все были возбуждены случившимся, но постепенно успокоились. Только начали обживаться на плашкоуте, как вахтенный доложил Лешке, что в канатном ящике появилась вода: катер продолжал биться, раня себя и соседа.
Лешка дал команду обрубить конец, а с другого плашкоута завести трос, чтобы не потерять катер. Так и сделали. Бить перестало.
Меня позвали в кубрик. Там было тепло и сухо. На ветру я вся промокла и окоченела. Старшина плашкоута уступил мне свое место, дал сухие брюки и телогрейку и, кроме того, заставил выпить спирту. Выпила глоток и заснула… Мне снился гул ветра, виделись косматые загривки волн, несущихся нам навстречу.
Проснулась и никак не могу понять, где я нахожусь. Слышу голос Бориса:
— Тише, черти, видите, люди спят…
Я встала и подошла к нему:
— Ну, как дела, Боря?
— На третьи сутки, Галина, пошло. Через двенадцать часов Новый год встречать будем.
— Новый год… а мы третьи сутки болтаемся!.. А где Леша?
— Только что заснул.
— Нас не раскидало?
— Нет, рядом и плашкоут и катер. А шторм не утихает. Ветер в зубы дает.
— Что же делать, а?
— Ждать!
— Ждать… пока ко дну не пойдем, — проворчал один из грузчиков.
— А ну, заткнись! Покровский-Дубровский, запевай!
Два голоса — низкий, немного охрипший, и звонкий, высокий, — подхватили старую матросскую песню:
— Хватит! Смерть на носу, а они вой подняли! — окрысился тот же грузчик.
Покровский-Дубровский подошел к нему, взял за подбородок и пропел прямо в лицо:
Потом повернулся ко мне, спросил:
— Галина Ивановна, есть хотите?
Есть я и вправду хотела, но у меня вертелся на языке вопрос: долго ли нам придется так дрейфовать и надолго ли хватит продуктов?
— Боря, сколько же нас?..
— На нашем плашкоуте девять человек и на втором одиннадцать. Хорошо, что в день отхода на плашкоутах получили на неделю продуктов, а то бы швах!
У меня сжалось сердце. Что нас ждет?..
Плашкоут скрипел и стонал. Казалось, он того и гляди развалится. На душе было неспокойно.
Что сейчас делает Игорь? Наверно, готовится к встрече Нового года! Пойдет на бал, будет смеяться и танцевать… танцевать подряд со всеми… Вспомнит ли он обо мне?..
До яви представилась одна из последних наших встреч в Панине. Мы стояли рано утром на склоне сопки, держа друг друга за руки, и я, глядя в серые с голубизной, вспыхивающие радостными блестками глаза Игоря, чувствовала, как где-то в глубине моей души рождается то восторженное удивление, которое возникает в момент, когда видишь, как при ярком свете солнца несутся с неба на землю золотистые веселые стрелы невесть откуда взявшегося дождя-скоропада.
Я была счастлива в эту минуту — со мной рядом стоял Игорь. Он обнимал меня. Я снизу вверх смотрела на него, пытаясь найти в его глазах знакомые мне теплые голубовато-серые блестки.
— Ты едешь со мной на Камчатку? — спросила я как о чем-то само собой разумеющемся. По детской наивности я была уверена, что он всегда во всем согласен со мной.
— К чему шутить, Галка? Мы никуда с тобой не поедем, — тихо, но твердо ответил он.
— А я еду! — дерзко, с вызовом, заявила я.
Он смутился. На лицо его пала холодная тень обиды. А я почувствовала себя несчастной: неужели ехать одной?..
— Значит, остаешься? Но почему? У тебя кто-то здесь есть кроме меня?
Он усмехнулся, и я почувствовала, как руки его обмякли и уже не так крепко обнимают. «Значит, правда, есть, есть! — как исступленная, про себя начала твердить я, ужасаясь недоброму предположению. — И как это я до сих пор не приметила, что кто-то у него может быть кроме меня».
Я отвела руку и пошла прочь.
— Галка!
Я не оглянулась. Наплевать. Пусть остается в Панине. Я забуду его, не вспомню. «Ты еще пожалеешь. Ты мне никогда не нравился, ни серые твои глаза, ни твой голос, ни твоя походка — ничто мне в тебе не нравилось».