Я уходила от него, вся съежившись от обиды. Надо мной озабоченно шумели деревья. Я подняла голову, сквозь мглу облаков пробился солнечный луч и осветил лист осины. Тот встрепенулся, уронил тяжелую росинку и начал метаться из стороны в сторону, но тут же был пронизан другим лучом. Лист от отчаяния заалел, тревожно шепча: «Зачем? Зачем?..»
Я тоже тревожно зашептала: «Зачем? Зачем?..»
В день отхода судна Игорь примчался провожать меня. Мы помирились, и я долго плакала на его плече. Он утешал мягко, ласково, словно ребенка.
Теперь, в беде, я поняла, как дорог мне Игорь. Меня охватило смятение: а ведь он не знает, где я сейчас… Накроют волны — и все…
Человек приходит в этот мир и уходит. Жизнь его не так долга. Со дня рождения его преследует смерть. Казалось бы, человек давно должен смириться с мыслью о неизбежности. Но не тут-то было! Жизнь слишком заманчива и дорога. И особенно начинаешь дорожить ею, когда угроза смертельна, как сейчас. В борьбу с опасностью вступает неизвестный до сих пор, скрытый запас силы, дьявольская решимость, жажда жить. Это я вижу по ребятам, попавшим вместе со мной в беду.
Делами на плашкоуте заправляют Лешка и Борис. Они организовали вахты, связались с другим плашкоутом. Покровский-Дубровский прыгал к соседям узнать, сколько у них в наличии продуктов и дров. Шторм не утихает, как назло валит и валит снег. Через каких-нибудь полчаса — Новый год… Закроешь глаза, и видится совсем другое: сближающиеся рюмки с золотым искристым шампанским, улыбки. «С Новым годом, с новым счастьем!» И блеск глаз, и гомон друзей за длинным столом, и тонкий хрустальный перезвон — все веселит и волнует душу.
Бегут секунды. Я прислушиваюсь к скрежету льда, который трется об обшивку плашкоута.
Двадцать три часа сорок пять минут… Лешка собрал всех около небольшого столика. У старшины плашкоута оказалось полфляжки спирта. Покровский-Дубровский с Борисом тоже принесли немного спирта. Как потом выяснилось, они прыгали за ним на катер и вылили спирт из компаса. Ребята успели прихватить с катера и дровец.
С волнением смотрю на часы — уже двадцать три пятьдесят. Хотели разлить спирт по стаканам и кружкам, но тут Борис внес предложение:
— Все равно всем не хватит даже по глотку. Давайте выпьем чаю — вместо шампанского, песню споем, а спирт оставим до лучших времен…
Все согласились.
запел молчаливый крутолобый механик, и мы подхватили, а когда кончился последний куплет, троекратно крикнули «ура» Новому году.
Борис подошел ко мне и поцеловал в щеку.
— Желаю тебе счастья, Галка…
Счастья… Будет ли оно?
За тонкой обшивкой плашкоута гудел неспокойный океан. Лед сжимал в безжалостном кулаке три наших затерявшихся суденышка.
ГЛАВА XVIII
Пятые сутки мечут нас волны по океану. У меня нет сил поднять голову. Тошнит. Кажется, и конца не будет этому аду. А на плашкоутах, несмотря ни на что, жизнь продолжается. Ребята установили железную дисциплину. Никто не заикается больше о гибели. Лешка всех взял в руки и каждому нашел дело. Я не понимаю, откуда вдруг взялась у него такая сила воли. Выходит, не знала я его до сих пор. Все мы до поры до времени не знаем не только близких друзей, но и самих себя. Лешка… Ну и стервец наш Лешка! А ведь ему всего-навсего двадцать пять лет. На берегу его ждут Лена и сын Ромка, совсем маленький. Теперь, наверно, улыбается во сне, а отец блуждает по океану. Может, во всем виновата я?.. Сорок восемь минут оформляла документы… Звал же меня Лешка гудками, торопил… Неужели из-за этих сорока восьми минут приходится нам терпеть столько бед?
Мысли мои опять возвращаются к Лешке. В Панине он ничем не выделялся из сотни других помощников капитанов на катерах. Парень как парень. Потом ехали вместе на Камчатку, жили в палатке на берегу океана, после — в одном бараке. За это время я пригляделась к нему. Любит Лешка до безумия свою беленькую Ленку. Сам моет полы и помогает развешивать белье и пеленки.
С каждым днем я отмечала в Лешке какие-то новые, совсем до этого не известные черты. Молоток парень! Ведь если б он оказался трусом и пал духом, тогда бы все и на катере и на плашкоутах заныли, может быть оторвало бы наши суда друг от друга и поодиночке разметало в океане…
— Крепи! — то и дело кричит Лешка и никому не дает спуску. Все устали, валятся с ног, а он знай командует: — Обколоть лед! Прибрать кубрик!
Сам почти не спит, изредка прикорнет где-нибудь и опять носится по палубе, так и стрижет глазами, выискивает, к чему бы придраться. Подружился с Борисом. В трудную минуту жизни они оказались под стать один другому. Стоит Лешке только подумать о чем-нибудь и сказать слово, как Борис тут же приводит его мысль в исполнение.