На обоих плашкоутах оказалась вся моя подшефная бригада грузчиков. Никто не показал себя трусом. За них я теперь могу где угодно поручиться головой. А кому нужна сейчас моя голова?.. Лежу, мучаюсь да все поглядываю на Бориса с Лешкой.
На втором плашкоуте командует Кириллов. Он раза три перепрыгивал к нам, все спрашивал насчет дров. Плохо с топливом. Лешка приказал рубить привальные брусья. Надолго ли хватит их?
А шторм все лютует и лютует, снежные вихри несутся над палубой со скоростью звука. Небо отяжелело еще больше, налилось свинцом, давит на океан и на душу.
Плохо не только с дровами, но и с продуктами. Утром, принимая вахту, Борис заметил, что не хватает одной буханки хлеба. Спросил о пропаже у вахтенного — дежурил Матвей, парень из бригады Кириллова.
— Ты взял буханку?
Тот сразу сознался:
— Да, взял, не подыхать же с голоду! Теперь все равно! Спета наша песенка!
— Спета? Ах ты сволочь!
Борис спустился в кубрик и при всех рассказал о случившемся Лешке. Грузчики зашумели, притащили Матвея, Запахло грозой.
— Ты что, больше всех голодаешь? — сурово свел брови Лешка, подходя к нему.
Матвей огрызнулся:
— Тебе отчет не собираюсь давать. Подумаешь, командир какой нашелся! Обрубим буксир — и поминай как звали. Уйдем в океан — командуй тогда над самим собой!
— Куда это вы уйдете? — едва владея собой, спросил Лешка. Остро обозначившиеся желваки на его скулах побелели.
— Куда-нибудь да уйдем… Для вора найдется берег…
— Уж не в Америку ли?
— А твое какое дело?
— И много вас, таких?
— Хватит!
И тут Покровский-Дубровский неожиданно сбил Матвея с ног резким ударом.
— Ишь ты гад! «Хватит!» Да ты кого причисляешь к «своим», уж не нас ли всех?
— А ты что руки в ход пускаешь? — поднявшись, закричал Матвей.
— Отвечай, шкура, с кем сговаривался?
Подошел Борис, впился глазами в воришку.
— Завелась одна паршивая овца — зуд на все стадо. Ты что, паразит, задумал, говори?
— Да я, понимаешь… — Глаза Матвея воровато побежали с лица на лицо, потом он опустил голову и ощутил всей кожей: люди прощупывают его жалящими, игольчатыми взглядами.
— Тут и понимать нечего, — взорвался Покровский-Дубровский. — Высадим его на катер — пусть рубит буксир.
— Да вы что, братцы?..
— Мы тебе не братцы, ты у кого, гадина, хлеб воровал, у кого? Кто с тобой последней коркой делился? Ведь у матросов паек, а у нас, грузчиков, ни шиша… Ты понимаешь, они с нами все пополам, а ты… — Покровский-Дубровский пнул его ногой. — Эх, ты, сука!
Мне стало стыдно. Все же я мало еще знала грузчиков. «Поручиться головой». Дура! И с Валентином вот так же… Но нельзя же не верить в человека!..
Слышно было, как сопел провинившийся грузчик, скрипел плашкоут и жестко ревел океан.
«Что-то будет? — подумала я. — Неужели его и вправду высадят на катер?» И как бы в ответ на мои мысли заговорил Лешка:
— Вот что, ребята, высаживать на катер мы его не будем — замерзнет, отвечать еще придется! Пусть сидит тут. Просто-напросто отстраним его от вахт и от остальной работы.
— Э, нет, — возразил Покровский-Дубровский. — Пусть поишачит как следует.
— А я согласен с капитаном, — сказал Борис, — не давать работу — и крышка!
Провинившийся исподлобья посмотрел на товарищей и ни в одном взгляде не нашел сочувствия.
— Вы мне… самую тяжелую работенку… — мрачно пробасил он.
…Грузчики начали расходиться, только Матвей сидел в углу на банке, подперев лицо ладонями.
Ко мне подошел Борис:
— Пошли, Галина, на соседнюю посудину, проведешь там с подшефной бригадой политинформацию.
Я понимала, что он шутит, но мне было стыдно, что только я одна не принимаю участия в работе экипажа. Люди счищают снег, обкалывают лед, несут вахту, а я лежу и не могу подняться. Но разве я виновата в том, что меня мучит морская болезнь! У меня от этого проклятого шторма в глазах рябит — вымотало всю душу.
Матвей, сидевший в углу на банке, вскоре поднялся и вышел из кубрика.
— Жалко мне тебя, Галина, — тихо проговорил Борис.
— Это еще почему?
— Потому, что ты, извини меня, судьбу свою связала не с Игорем, а с другим. И где ты нашла этого типа?
— Вон ты о чем… А я думала, пожалел, что нездорова…
— Ты прости, к слову пришлось… про этого… твоего…
Недели две назад я за такие слова отвесила бы ему затрещину, а теперь… Возможно, Борис и прав.