— Что поделаешь… — только и сумела вымолвить я. — Борис, Борис, если бы ты знал, как мне тяжело!..
— Знаю, чувствую, душит тебя что-то. Не вешай носа, дело это поправимое. Надо связать порвавшуюся нитку. Вызовем Игоря…
— Вызовем!.. Ты раньше попробуй добраться до Усть-Гремучего…
— Наверняка вас уже ищут. А в случае чего, я за тобой хоть в огонь, хоть в воду.
— Ну, ты, пожалуйста, без эмоций.
Борис уселся рядом со мной. Мне хотелось, чтобы он говорил, а не молчал. Я спросила его:
— А ты кого-нибудь любил?
Почему я задала ему этот вопрос, не знаю, наверно потому, что в такие минуты, когда судьба человеческая в опасности, каждый из нас становится более откровенным, распахивает такие тайники своего сердца, которые дотоле были наглухо закрыты.
— Помнишь Милку из двенадцатой квартиры? — спросила я.
— Всех помню, а вот Милку — забыл! Таких выжигают из памяти каленым железом… — Борис нахмурился, и на его скулах заходили желваки. — Веришь, Галина, три года не видел ее. В мореходке учился… А как увидел…
— В Москве встретились?
— Нет, на Командорах. Я тогда кончил мореходку, работал вторым помощником капитана. Дело наше, сама знаешь, — на берегу бываем редко. Пришли однажды на остров Беринга. Только ошвартовались — кто-то сообщил! «Волжский ансамбль в Никольском!..» Можешь себе представать, как обрадовались мы! Часто ли приходится слушать концерты на краю света?
Входим в Дом культуры, народу битком. Ах, черт, и как это здорово, когда зал гудит, когда все ждут начала. А лица!.. Сколько лиц! Никогда не забуду, как пели «Грушицу». Понимаешь, сидишь — и будто кто-то сердце твое то зажмет в кулак, то отпустит, и больно становится и приятно, легко на душе так. Ну и пели, черти! Но это все не то…
Он закурил, сделал несколько жадных затяжек, вздохнул и продолжал:
— Второе отделение концерта началось с танцевальной сюиты. И можешь себе представить, Галка, я даже не ожидал… Это была не сцена, какое там! Нет, это был, черт его знает, — котел страстей — все кипело озорной силой, охало, поджигало. Красотища! Посмотришь вот такое, будешь потом полгода ходить в океане как помешанный, все улыбаться будешь.
Но вот танцоры легонечко так разминулись по сторонам и на сцену вылетела, как стрела, юркая, легкая девчонка — глаза жгут, белозубо улыбается. Да как пошла по сцене, да как пошла, зацокала каблуками, все бочком да бочком, а потом незаметно перешла на пируэт, завертелась, только мелькает белое платье. Вихрь, огонь!
Протолкался я ближе к сцене, взглянул на девчонку и ахнул: это была она, Милка!
Ты помнишь, Галина, еще в школе Милка увлекалась балетом. Добилась-таки своего, вышла в «звезды». Подумать только, где довелось нам встретиться! С того вечера все и началось… На другой день получил я зарплату для всей команды… Пригласил Милку с ее друзьями в ресторан. Что было потом, не помню. В общем пока у меня были казенные деньги и мы таскались в ресторан, кидал я сотни во все стороны, Милка боготворила меня. А потом Волжский хор уехал, а я… оказался за решеткой. Милка же… Милка вышла замуж за какого-то почтенного старца… — Желваки на скулах Бориса опять заходили. — Из Москвы мне написали…
До сегодняшнего дня никому не рассказывал этого… Веришь, Галина, здорово проучила меня жизнь, — Борис вздохнул. — А сейчас я полюбил настоящую девушку. И ты знаешь, иногда мне кажется, что я становлюсь человеком только ради нее. Рядом с ней мне хочется быть чище…
— Кто она?
— Твоя подруга…
— Моя? — И я стала припоминать своих подруг — московских и здешних. Алка? Нет, что я, он же знает ее ветреность. Казалось, перебрав всех, я зашла в тупик.
— Шуру люблю я, Галка… и никогда бы не сказал об этом, а сейчас… — Голос его дрогнул. — В такой переплет попали мы…
Я потрясена была его признанием. Шурка!.. Никогда бы не подумала! Я внимательно посмотрела на Бориса. Даже возможная гибель была не страшна ему — он носил в душе тепло совсем недавно обретенной надежды, радовавшей его.
— Вот сижу и вижу ее… — тихо и ласково проговорил он. И тут я впервые увидела на его лице светлую улыбку, настоящую улыбку Борьки Шеремета, самого красивого мальчишки с нашего двора…
— Как бы хотелось теперь послушать ноктюрн Шопена… — заложив руки под голову, мечтательно произнес он, а немного погодя вздохнул и добавил: — Слушай, жизнь ведь, черт возьми, такая короткая, зачем ты на Камчатку забралась, теряешь лучшие годы? Ведь тут нет сносных человеческих условий, а в Москве у тебя квартира…