В комнате уютно и тепло. Как будто не отсутствовала я семь суток. Даже висел отрывной календарь. Сегодня — четвертое января. Как я соскучилась по этой комнатушке! Но чьи же это руки похозяйничали в моем уголке?..
Без стука в комнату вошла бабушка Баклановых. Она обняла меня, всплакнула, а потом тоном, не терпящим возражений, сказала:
— Сейчас мыться, переодеваться, покушать и спать! И как же это, голубка моя, так случилось?..
Робко вошли и сразу же окружили меня ребятишки, начали с изумлением разглядывать. Санька Бакланов, как мне казалось, даже хотел пощупать — действительно ли жива я.
— Страшно было, тетя Галя?
— Страшно, Саня, страшно.
— А вот и неправда! Чего ж вы смеетесь?
— Что же я, по-твоему, должна делать?
— Спать, обедать, мыться, — сказал вместо него вошедший в комнату Ваня Толман. — Вода у нас все время горясая, поддерзываем огонь вот узе сестые сутки. А стобы вам, Галина Ивановна, не скуцно было, я скоро медвезонка подарю…
ГЛАВА XIX
Странно, очень странно. Надо же было испытать шесть суток шторма, чтобы по-настоящему увидеть всю красоту жизни. Глаза мои обрадовались всему — и сосулькам на солнечном пригреве, роняющим звонкие капли, и ясным глубоким далям, и ветру в вышине, очищающему синюю эмаль неба от свинцовых туч, и искристому блеску подтаивающего снега, и неистовому лаю собак… Все волновало меня. Люди казались теперь ласковей, добрей, стук матросских сапог по коридору управления звучал для моего уха нежной музыкой. Я даже простила Алке ее бесстыдное заигрывание с женатиками и при всех, как только налетели друг на друга при входе в управление, расцеловала.
А ведь были дни, когда на меня наводил уныние наш не ахти как обжитой берег и эти вечно захлюстанные собаки, и полуслепые окна в общежитии грузчиков, и снег, снег, бесконечный, жуткий снег, заваливший наш поселок до самых труб…
Милая наша кошка! Я чувствую теперь, что крепкие нити связывают меня с тобой. Я не променяю тебя ни на Гурзуф, ни на Ялту.
Погода сегодня тишайшая, океан спокоен, и только бары свирепствуют, как всегда. Я слышу звон взбаламученного песка и гальки, бульканье и клокотанье, мирный отдаленный вскрик чайки над водной гладью, вижу, как вдруг, ни с того ни с сего, вздымается зелено-голубая изогнутая громада, туго выпучивается, как бы наливаясь молодой озорной силой; и вот уже понеслась, покатилась она, закипая и становясь все выше и выше, все быстрей и шумливей. Минута, другая — и она неожиданно с гулом рушится, и не остается от громадной волны ничего, только удирающие назад, в океан, струйки и звенящий песок да шуршащая пена…
Океан дышит в лицо свежестью и силой. С недавних пор он стал мне еще ближе и понятней, как день ото дня становится понятней характер доброго, не совсем уравновешенного, чуть-чуть взбалмошного друга. Я стою на берегу, и воображению моему рисуется город будущего — Усть-Гремучий. Он под стать океану — вольный, большой, белокаменный и далеко виден с рейда…
Перед моими глазами будущий порт: огромные краны, белоснежные океанские лайнеры, красивые двух-и трехэтажные дома на крепком фундаменте, не боящемся землетрясений. Все это будет построено скоро, очень скоро!
Прошло восемь дней, как я вернулась на берег, а душа моя до сих пор переполнена радостью. Поскорей бы приехала Шура, так много хочется рассказать ей! И прежде всего, конечно, об Игоре. Он заслонил сейчас все и вся. О жизни с Валентином почему-то думается как о промелькнувшем сне. Даже не напомнит о себе весточкой. Человек! А Игорь… От него на имя начальника порта пришло двенадцать радиограмм, слал их и Толе, и Сашке.
«Сообщите, что с Певчей. Какая нужна помощь…»
Милый мой Игорек, ты по-прежнему тот же — при первой беде, постигшей близкого человека, забываешь все и стремишься ему на помощь.
Беда… А была ли вся эта страшная история моей бедой? Нет, не беда для меня это, а счастье! Шесть дней в океане поставили все на свое место. Все — и мое отношение к людям, и сознание своей необходимости здесь. А грузчики… Они оказались неплохими парнями. Правда, один из них поскользнулся… Но хлопцы, по молчаливому согласию, проявили великодушие — простили Матвея и никому не сказали об украденной буханке хлеба. Он, кажется, многое понял и правильно оценил их мужское безмолвное доверие. Когда я вчера была у них в общежитии, Матвей стеснялся поднять на меня глаза. А в Покровском-Дубровском я не чаю души. Достал учебники, хочет пойти учиться в вечернюю школу.
Как хорошо, что Борис и Лешка подружились! Теперь Борис будет чувствовать себя лучше, а то все скрипел: «Кому я нужен, бывший зек».