Борис, тоже прислушиваясь к крику за дверью, проговорил:
— Шумят твои соседи!
Я открыла дверь и увидела Толмана.
— Отдай по-хоросему, просу тебя, — упрашивал Ваня Жену.
— Сказала — не брала. Откуда я возьму его? Отстань, я тороплюсь.
Мы с Борисом поинтересовались, что случилось.
— Да как же, деревяшка у него пропала, чертик какой-то засаленный, вот и шумит, — объяснила Наташа.
— И не сёртик, однако, а амулет, без него я на охоту не могу пойти, его теперь чистить надо, ведь он в твоих руках…
— Ах, еще и очищать надо после моих рук! — разозлилась Наташа.
Я вдруг вспомнила: так он же у меня в кармане халата, этот самый чертик! Мелькнуло в памяти, как заходила к Толманам, когда Ваня мылся, и что-то взяла со стола… Не мешкая кинулась к себе, схватила халат и в кармана нащупала черненькую деревянную фигурку.
— Эта? — показала я Ване.
— Она самая!..
Ваня схватил деревяшку и стал разглядывать со всех сторон.
— Однако, где вы ее взяли? — тихо, невесть с чего дрогнувшим голосом, стал он допытываться.
Я растерялась:
— На столе… Нечаянно…
— Нельзя таскать цюжие веси, грех это, однако, амто, грех больсой!.. — говорил, хмурясь и поблескивая темными раскосыми глазами, Ваня.
Когда Ваня в разговоре переходил на свой язык, это означало, что наступила последняя, наивысшая стадия его гнева.
Наташа расхохоталась.
— Считайте, Галина Ивановна, пропали вы! Мне сутки не давал спать, никуда не выпускал, теперь вам на даст.
— Никто, однако, не пропал, я только один сибко пропал: охоты не будет — в чузих руках друг мой побыл… — Ваня так огорчился, так глубоко вздохнул, что мне стало жаль его.
ГЛАВА XXI
Со дня на день ждала я приезда Шуры. Они с Минцем задерживаются в Питере — нелетная погода. Во дворе крутит метель. Снег, снег… И откуда он только берется! Сегодня вечером я с Баклановыми иду к капитану порта Ерофееву. Этого момента я ждала уже несколько дней. Мне нужно было выяснить, в чем обвиняют Лешку. Борис, Ваня да и Лена не дают мне покоя: «Сходи, узнай». Все мы пребываем в каком-то напряженном, тревожном состоянии. И вот сегодня я иду. Меня пригласила Наталья Ивановна. Она знала, что я очень хочу поговорить с Илларионом Ерофеевичем.
Вернувшись с работы, я протопила печь, приготовила на следующий день завтрак и обед и начала переодеваться. Мне хотелось произвести на Ерофеевых хорошее впечатление. Надела черный шерстяной костюмчик, белую блузку. Посмотрела на себя в зеркало — как будто ничего. Оставалось соорудить прическу. До этого я зачесывала волосы гладко, а тут решила уложить их так, чтобы казаться старше.
В это время кто-то постучал ко мне.
— Войдите, — проговорила я, вынимая изо рта шпильку.
— Ты еще возишься? — спросил Бакланов, переступая порог. — Хватит прихорашиваться, у Ерофеевых женихов, кроме меня, не будет. Пошли, пошли!
— Сейчас, только заколю волосы.
Я отступила на шаг от зеркала, полюбовалась прической: очень хорошо!
Наталья Ивановна заглянула в комнату, посмотрела на мою голову и расхохоталась:
— Батюшки, что ты с собой сделала?
— Модную прическу…
— Ой, не могу! Ты посмотри, Саша, она меня уморит! Галка, да ведь эта прическа старит тебя лет на десять!
— А я этого и хочу.
— Наташа, не мешай ей быть смешной, — сказал Александр Егорович, — ведь Галина идет в гости. Пусть мудрит. Наверно, правду говорят — у бабы волос длинен, да ум короток.
— И ничего я не мудрю, — рассердилась я, — просто хочется выглядеть по-праздничному. Ведь я иду в гости. А то причешешься как монашка…
Я стояла перед зеркалом и не знала, что делать с прической! Несмотря на обилие шпилек и заколок, она все-таки не получалась. Баклановы терпеливо ждали меня. Я распустила волосы и уложила их так, как ношу всегда, заколола сзади шпильками, накинула платок.
— Готова!
— Вот и хорошо. — Наталья Ивановна подтолкнула меня к двери. — Пошли. Ерофеевы уже заждались нас.
— А вы их знаете?
— Конечно, по Владивостоку. Лет двадцать жили рядом.
Мы вышли на улицу. Ветер сбивал с ног, пьяно кружил поземку. Мне почему-то вдруг сделалось так хорошо, что я, обняв Наталью Ивановну, воскликнула:
— Нравится мне на Камчатке! А вам?
— Очень! — ответила она.
Александр Егорович шутя толкнул меня в сугроб, а потом важно сказал:
— Ей нравится везде, где живу я. Понятно?
Мы рассмеялись. Нам не мешали идти к лесному причалу ни снег, ни ветер, ни отсутствие уличного света. Ерофеевы жили в рыбокомбинатовском домике. Мы поднялись на крыльцо, постучались. Дверь открыла симпатичная пожилая женщина.