— Не хотите ли материал на костюмчик? Импортный. Мощный отрезик! — выпалил вдруг парень.
— Где это вы раздобыли его?
— Дружку прислали, а материал дамский. Первоклассный! Только взгляните! Берите, не пожалеете!
Мне давно хотелось купить хороший материал на костюм, и я спросила:
— А цвет какой?
— Небесный. Как раз к лицу вам.
— Покажите.
Мы подошли к фонарю. Он отвернул угол оберточной бумаги и показал краешек отреза. Материал действительно был «мощный».
— Чистая шерсть! Без подделки! Хотите, подпалю? — засуетился парень.
— И сколько стоит отрез?
— Сто десять…
— У меня сейчас нет таких денег…
— Ну хотя бы рублей восемьдесят…
Я посчитала — в сумке было всего лишь тридцать пять рублей. Решила вернуться в управление, занять у Толи или Бакланова — они еще не выходили.
— Подождите минутку, я где-нибудь одолжу.
— Подождем.
Я вбежала в парткабинет. Бакланов все еще о чем-то спорил с Толей.
— Александр Егорович, у вас есть деньги? — спросила я у Бакланова.
Тот полез в карман.
— Шестьдесят пять.
— Давайте, завтра верну!
Не поинтересовавшись, зачем мне деньги, Бакланов протянул несколько бумажек. Я схватила их и бросилась к выходу. Парень ждал меня за углом, настороженно вытянув шею. Когда я подошла к нему, он, ухмыляясь, пробасил:
— Ну как, не раздумали?
— Беру! Только у меня не хватает десяти рублей.
— Ничего, после отдадите.
Я взяла отрез, кинула нетерпеливый взгляд на часы — домой зайти не успею! — и побежала к рыбокомбинатовскому клубу. Шура уже ждала меня.
— Хотела продать билет. Еще бы чуть-чуть и… Пошли! — сказала она.
Фильм был итальянский — «Повесть о бедных влюбленных». Ни мне, ни Шуре картина не понравилась. Я склонилась к подруге и радостно шепнула:
— Отрез чудесный купила!
— Где же это?
— У одного грузчика. Кто-то прислал, а ему деньги нужны. Костюмчик сошью — ахнешь!
— Шерстяной?
— Шерстяной.
На нас шикнули, и мы замолчали. Еле дождались конца картины. Домой после кино мы понеслись, как бешеные. Я влетела в свою комнату. Не раздеваясь, быстро сорвала бумагу с отреза и… о ужас!.. В руках моих оказалась рваная ватная брючина, ловко натянутая на картон, а к ней пришита полоска голубой шерстяной ткани шириной примерно сантиметров в двадцать….
Я так и замерла. А Шура покатилась со смеху.
— Ой, не могу! Люди добрые, Галка отхватила мощный отрезик! Скорей все сюда!
Я стояла, держа в руках засаленную брючину, и не могла понять, зачем они так поступили со мной…
ГЛАВА XXIV
С Шурой творилось что-то непонятное. День ото дня она становилась все замкнутей и замкнутей. Я думала, что если мы будем жить вместе, то сдружимся еще больше, но получилось наоборот, мы стали еще дальше друг от друга. Сперва мне показалось, что Шура переживает свое понижение в должности, но с того часа, как Бакланов рассказал мне о ее разговоре с Булатовым по поводу работы, я поняла, что дело совсем не в этом. Вчера Александр Егорович завернул к нам вечером на огонек и начал хвалить Шуру за выдержку, и не просто выдержку, а, как он выразился, «за железную», мол, вот такой выдержки как раз и не хватает Галине.
Меня это задело, и я спросила:
— А в чем выразилась ее «железная выдержка»?
— В спокойствии. Я был у Булатова, когда к нему в кабинет вошла Шура и заявила, что согласна на любую работу. У того от удивления даже брови подпрыгнули. Говорит: «И в приемосдатчицы пойдете?» — «Пойду!» — отрезала Шура, и они минуту, другую молчали, меряя друг друга испытующим взглядом…
— Ну, и что же? — перебила я Александра Егоровича.
— А то, что хоть и получает она на тридцать пять рублей меньше, но осталась в том же отделе труда и зарплаты и опять сможет помешать Булатову, если он будет неправильно действовать.
— На Шуру можно положиться.
— Конечно! Я сначала подумал, что она струсит и воспользуется случаем, чтобы сбежать с трясущейся нашей кошки…
Шура внимательно посмотрела на Александра Егоровича, а потом сказала, вздохнув:
— Мне бежать некуда…
Бакланов попрощался с нами и тихо прикрыл за собой дверь, а Шура отвернулась к стене и не сказала больше ни слова. Вообще мне последнее время ее настроение не нравится. Она стала какой-то задумчивой, глаза ее часто наполняются слезами, но плачущей я ее никогда не видела. Терзания не в характере Шуры. Однако чувствовала, что она не находит себе места. Шура почти ни с кем не разговаривала, стала угрюмой, замкнутой, и только один раз я видела ее смеющейся — в тот день, когда я купила злополучный отрез… Мне было обидно, что Шура ничем не делится со мной, страшно хотелось узнать, в чем же дело, но как и с чего начать разговор, я не знала.