Вот и сегодня, идя домой, я все время думала об этом. В нашей комнате полумрак. Горит настольная лампа под зеленым абажуром. Шура сидит со сцепленными на коленях руками, взгляд неподвижен, задумчив. Мне показалось, что она не заметила моего прихода, Я села.
— Шура, ты давно дома?
— Давно, — как-то безразлично ответила она.
Мне хотелось, чтобы она спросила, где я была, что делала, как прошел день, но она молчала. Ее мысли были, вероятно, далеко-далеко. Я не выдержала, пересела к ней на тахту.
— Что с тобой?.. Может, случилось что-нибудь?..
— Случилось…
— Что же? Что? Скажи, может быть, я сумею помочь тебе?
Шура разняла сцепленные руки, встала, подошла к зеркалу, висевшему на стене, потом повернулась ко мне и тихо сказала:
— Я в положении…
— Ты!.. — От неожиданности я чуть не задохнулась. В голове не укладывалось то, о чем сейчас шепнула Шура. Я ведь знала, что она ни с кем не встречается, не дружит даже, и вдруг — в положении!..
— Ты не шутишь?
— Отстань… И так тошно…
— А я не верю! Чудишь! Понимаешь, не верю!
Не успела я сказать ото, как меня внезапно пронзила мысль: Борис!.. Нет, не может быть… не он… Но кто же?
— Тебе надо выйти замуж.
— В том-то и беда, что нельзя.
— Почему?
— Он… он женат…
— Шурка! — Я порывисто обняла ее. — Что же теперь делать?
Шура горестно опустилась на тахту и сжала голову руками. А я, ошеломленная, сидела против нее и никак не могла прийти в себя — Шура, серьезная, неглупая и, как мне казалось, дальновидная, нежданно-негаданно попала в беду. Как помочь ей, как спасти ее?..
А Шура, вздохнув, вдруг тихо заговорила:
— Жизнь, Галинка, такая пакость — не знаешь, где оступишься. А оступилась — стараешься спрятать концы в воду. Каждый, запутавшись, начинает петлять, обманывать и самого себя и других. К чему? Ну, скажи, к чему? — Шура грустно усмехнулась. — Не по нутру мне все это, Галка. Любовь должна быть чистой, открытой… А уж если нет, тогда…
Вслушиваясь в ее монотонный, усталый голос, я неожиданно вспомнила ее последний разговор с Минцем… Мне показалось, что я вижу не Шуру, а совсем другую, незнакомую мне женщину. Гляжу неотступно на нее, а она так же тихо и медленно продолжает:
— Думаю вот я, как мне быть. Сказать ему — значит, нарушить его покой, развалить семью. Бывает, от больного скрывают, что у него рак. Я это понимаю, это другое дело. Но мы-то должны ли врать?
— Ты знала, что он женат?
— Глупый вопрос! Конечно, знала. В том-то вся беда — знала, и все же… Но я не могла… понимаешь. Беда на мою голову не свалилась врасплох. Я ждала ее с того дня, как он приехал в Усть-Гремучий. Но и не с этого началось все, не с приезда — нитка тянется издалека. История, Галина, такая…
Шура как-то еще больше сникла — воспоминания, вероятно, жгли ее сознание. Мне до сих пор кажется, что не из уст Шуры я слышала эту горькую повесть, а будто сама была свидетельницей всех событий.
— Минца я заметила сразу, — говорила Шура, — со дня поступления в институт. Он уже учился на третьем курсе, когда я только что поступила. Нелегко мне пришлось тогда. Днем лекции, а вечерами и по ночам я печатала на машинке. Как назло, на первом же курсе меня избрали в комитет комсомола — появилась нагрузка. Но я справлялась со всем.
В комитете комсомола мы и подружились. Частенько спорили, цапались, но дружба наша от этого не ржавела. Правда, я не ходила с Евгением ни в кино, ни в театры — у меня на это не было ни времени, ни денег, — но на скамейке под тополем во дворе общежития мы частенько сиживали в свободную минутку. С залива часто дул теплый ветер, а тополь укрывал нас. Женька, Женька, если б знал он… Я тогда жила им, дышала, мучилась. Сама понимаешь, ошалела от счастья, себе же на беду познакомила Евгения со своей однокурсницей Лелькой. Она была красива, хорошо одевалась. И чего бы ей было не одеваться — единственная дочка у родителей. После второго курса многие студенты поехали на целину, уехал и Евгений. А я уговорила декана оставить меня в Ленинграде, устроилась на работу в порт, хотела за лето поднакопить денег на пальто. Расставаясь со мной, в последний вечер Евгений признался, что любит меня. «Я не представляю, Шура, как проживу эти два месяца», — сказал он. Я была счастлива и, когда провожала его, совершенно не обратила внимания на Лельку, кинувшую свой чемодан на одну полку с его рюкзаком… Что и как у них там произошло, не знаю, факт остается фактом — она приехала с целины уже в положении. В день приезда Евгений прибежал ко мне, бледный, с глубоко запавшими глазами, и все рассказал: как она его недели две преследовала, спала в его палатке. А однажды, когда ребята устроили вечеринку, Лелька сумела подпоить его. Он не помнил, что было дальше… Потом, когда узнал, что она в положении, женился на ней. Он честный человек, Галка. Я видела, как он терзался. Я думала, что сойду с ума. Но горе я сумела пересилить. Часами сидела за книгами, работала, немного забылась. Ты спросишь меня, почему я не боролась за Евгения. Не хотела. Нехорошо начинать жизнь, разрушая другую жизнь. А теперь я жалею о том, что не постояла за свою любовь. Я, Галина, убедилась — все это время он любил только меня…