Сопки казались совсем близкими, но впечатление это было обманчиво. Я прислушивалась к шуму баров и думала о том, как далеки сопки и как ничтожны человеческие треволнения в сравнении с каменной незыблемостью их могучих кряжей. Лешкино смятение, Шурина печаль, неустроенность моей жизни… Что они рядом с холодной вечностью хребтов?.. Но ведь случается, что и сопки сотрясает злая сила, и они дают трещины…
К маю приедет Валентин. Как-то мы встретимся? Я вспомнила ехидный смешок Булатова. На мой вопрос, когда вернется Валентин, он ответил: «Что, соскучилась, невмоготу больше?» Противный все-таки тип!
А как он придрался к нам с Баклановым после товарищеского суда, когда мы зашли в партбюро! «Сами критикуете меня за то, что нарушаю трудовое законодательство, и сами же толкаете на это. Как я уволю этого грузчика? Нет такой статьи в законодательстве — «За презрение к труду».
— Нет, так будет! — ответил ему Бакланов. — И если вы не выполните волю коллектива, не уберете этого негодяя, весь народ разбежится…
А Жорку до сих пор так и не убрали. Очевидно, Булатов играет в никчемную принципиальность и хочет показать свою власть.
Я стояла на берегу и перебирала в памяти недавние события. Неожиданно вспомнила Игоря… Почему я вспомнила его именно сейчас, не знаю. Просто лицо его возникло в моем воображении рядом с лицом Валентина… От Игоря почему-то долго нет весточки. После шторма я написала ему большое письмо, но ответа до сих пор нет и нет. А Игорь так нужен мне…
Думая об Игоре, я наблюдала, как пробирается между зазубринами вершин солнце. Краски на отрогах сопок все время менялись. Вершины хребтов, малиново алевшие в пламени зари, вспыхнули вдруг золотом, светло-сиреневые тени оползли, погустели, стали холоднее.
Продрогнув на ветру, я пошла в управление. Кущ уже сидел за столом. Потирая руки, он сообщил, что «Тургенев» опять придет за лесом.
— Что вы говорите!..
— Вот вам и «говорите». В этом году навигацию начнем раньше. Вызовите сегодня таксировщиков из складской группы и еще раз проинструктируйте их.
— Хорошо, — сказала я.
— Правда ли, что скоро приезжает ваш муж? — неожиданно спросил Кущ.
Я не знала, что ему ответить. Валентин по-прежнему ничего не писал, а то, о чем на днях обмолвился Булатов… Но стоит ли его словам верить? Возможно, он хотел проверить, как я отнесусь к этой вести…
На мое счастье, вошел Дудаков. Пожав мне руку, он тихо обронил:
— Вас просит зайти в партбюро Пышный.
«Что там еще такое?» — подумала я, тревожась.
Когда я открыла дверь парткабинета, первым, кто попался мне на глаза, был Матвей. Он, видно, только что вошел к Толе с холода, легкий ватник не грел его, лицо Матвея посинело; нервничая, он мял в руках какую-то лямку.
— Доброе утро, — поздоровалась я.
— Доброе-то доброе, да не совсем… — вздохнул Толя. — Ты знаешь этого парня?
— А как же!
— Вот он говорит, что только ты и можешь помочь ему.
— Какая же нужна ему помощь?
— Видишь ли, он со своим дружком…
Матвей метнул на Толю злой взгляд при слове «дружком» и резко перебил его:
— Подлец это, а не дружок!
Толя, как бы не слыша того, что сказал Матвей, продолжал:
— Так вот, Матвей со своим дружком Жорой, кое-кого обворовав, сегодня ночью решили сбежать. Добрались до аэродрома, Жорка выманил у Матвея все деньги, якобы на билеты, а купил, выходит, только для одного себя. Это выяснилось при посадке на самолет. Жорка сбросил Матвея с трапа и даже последний вещмешок забрал, — видишь, осталась одна лямочка…
— А при чем же тут я?
— Он просит, чтобы ты поручилась за него, чтобы ребята простили его и взяли в свою бригаду.
— Нет уж!.. Матвея ребята дважды прощали, брали на поруки, а он не мог оторваться от Жорки, ходил за ним, как тень. Я за него просить больше не могу!
— Галина Ивановна… — тихо сказал Матвей. — Куда же мне теперь деваться?
— А куда ты собрался?
— Мы хотели в Питере завербоваться в рыбаки. Жорка уговаривал…
— Ну вот и вербуйся.
— Документов и денег нет — все в вещмешке осталось.
— А ты еще раз операцию с «отрезом» проверни… — сорвалось у меня с языка.