«Первый лучший катер, что придет в порт, считай, Крылов, своим…»
ГЛАВА XXIX
Весна идет. Скоро «все флаги в гости будут к нам». Мысленно я уже вижу на горизонте белые корабли. На одном из них — Валентин. Он возвращается в Усть-Гремучий. Я часто стала видеть его во сне. Он представляется мне таким, каким был, когда мы только что познакомились. Волосы у Валентина вьющиеся, темные. До сих пор чувствую их на своей щеке. Помню, любила я трепать в его чубе один завиток, ребячливый такой, вечно свисавший из-под мичманки над правой бровью. Намотаю на мизинец, отпущу и опять намотаю. Всегда после моих шалостей завиток становился еще задиристей и пушистей.
Снова начать бы нам все, Валька, все снова, с того самого дня, когда мы переправлялись через реку в загс. Я хорошо помню этот день. Он принадлежал нам. Разве его забудешь! За катером тянется пенный бурун, а впереди, как почетный эскорт, — чайки. Небо чистое-чистое… Вернуть бы эти минуты!
Странное существо человек, особенно в двадцать пять лет. Как быстро забывается все плохое!.. Лучше бы о нем и не вспоминать, об этом плохом и тяжком, тем более что ты недолюбил своего, не допил до дна ту радость, что отпущена тебе жизнью, если в твое окно так мало еще брошено черемухи…
Я часто теперь возвращаюсь домой с мыслями о Вальке. Прав был тот пожилой камчадал, который нас регистрировал в загсе. Прав и Щипачев, — в самом деле, песню нелегко сложить… Может, весна взбудоражила во мне мысли о Валентине? Вчера, слышу, например, кто-то слишком долго шаркает у крыльца. Кровь так и хлынула к вискам… «Валентин!..» Нет, не он…
Приезд Валентина неотвратим, и не в моих силах перечеркнуть все то, что между нами было. От встречи с ним никуда не уйдешь…
Порой мне начинает казаться, что в своих личных делах я похожа на человека, заблудившегося в лесу. Ведь я и об Игоре думаю… Но тому, кто ищет и заблуждается, мне кажется, можно кое-что и простить. За месяцы разлуки с Валентином много перебродило в моей голове мыслей. Я сравнивала себя с другими, наблюдала своих ровесниц, вышедших замуж, в чем-то корила себя, упрекала, чему-то, глядя на подруг, училась. Вот хотя бы Лена Крылова. Как она дрожит за Лешку! Нравится мне в Лене многое. Она аккуратная, работящая. Пригляднее ее комнатки нет во всем Усть-Гремучем. Зато поворчать и задеть кого-нибудь ох как любит! Лешка даже советовался с Баклановым о том, как отучить жену спорить с соседками. Бакланов спросил у него:
— А сам-то ты как с ними?
— Я-то хорошо…
— Что ж, нам тогда остается совместно выработать тактику, как отучить наших жен ругаться.
— А как?
Они долго шушукались, словно заговорщики, и вдруг по лицу Александра Егоровича побежали смешливые морщинки.
— Значит, ход конем?
— А что остается делать? Надоело!..
Вечером Лешка, придя с работы, не успел еще войти в комнату, как Лена встретила его словами:
— Дуся опять меня оскорбила! Если ты не поговоришь с ней, то ты не мужчина!
— Что она тебе сказала?
— И Ромку, мол, не так я воспитываю, и балую его. Подумаешь! Если кормит, значит, может и распоряжаться?
Лешка молча вышел, позвал мужа Дуси в коридор. Они покурили, перекинулись парой фраз. А минут десять спустя Лешка вернулся в комнату и сказал:
— Пойдем-ка к Дусе.
Лешка взял Лену под руку, подвел к дверям Дусиной комнаты и легонько, словно шутя, втолкнул туда. Рядом стоял и Дусин муж.
— Запирай их! — закричал он Лешке. — Грех пополам.
— Пока не помиритесь, не выпустим, — сообщил пленницам Лешка.
Лена застучала кулаками по двери.
— Пусти! На плите борщ и вода остывают!
А Лешка спокойно отвечает:
— Сам все сделаю.
Умора! Продержали Дусю и Лену под замком часа полтора. Любопытные усть-гремучинские женщины, проходя под окнами комнаты Дуси, смеялись. Бабушка Бакланова ворчала на них:
— Нечего смеяться. Над собой ведь смеетесь! И чего мужиков в свои дела вмешивать? Жизнь нынче как на масленицу — знай только радуйся, а вы еще ищете, кого бы задеть, про кого бы чего наболтать.
Один только человек старался показать вид, что не причастен к Лешкиной выходке. Это был Александр Егорович Бакланов. Он стоял во дворе с лопатой в руках, подставив лицо слепящему вешнему солнцу, и что-то обдумывал.
— Лида, принеси-ка сюда грабли! — крикнул он дочке.
Через минуту Лида была тут как тут.
— Папа, а что ты будешь делать?
— Клумбу.
— Так рано? Еще снегу полно…
— Ничего не рано. Соберем мусор, вскопаем землю, удобрим ее — пусть преет. А потом георгины высадим. Землица тут не владивостокская, одни супеси, и ветер жесткий. Ну да ладно, акклиматизируются наши цветы. — Александр Егорович прищурился, отдаваясь неведомо каким мыслям. О чем думал он? Вероятно, воображению Александра Егоровича рисовалась картина недавно оставленного владивостокского уголка: дом на улице Лазо, утопающий в радужном венке цветов, ласковый полдень, жужжанье шмеля… Наверно, помнил он белые лохматые георгины… Полюбились они Бакланову за стойкость и мужественный характер. Их родина — суровые горы Мексики, поэтому и не боятся георгины студеных ночей и утренних заморозков. Обо всем этом не раз рассказывал нам Александр Егорович в зимние вечера.