В самом деле, холодна и равнодушна к человеку оголенная усть-гремучинская кошка. Ни цветка, ни травки.
— Жизнь! — проговорил Александр Егорович, окидывая взглядом двор. — Поневоле запьешь на этой чертовой косе или погрязнешь в ругани. Песок унылый, один песок… Зимой заваливает снегом, а чуть сошел снег — глазу не на чем остановиться. Должна принарядиться наша кошка, иначе что же это… Не ходить же гулять за три километра к озеру…
Александр Егорович поплевал в ладони и с жаром принялся копать землю. Я взяла лопату и тоже подошла к нему. За мной вышли Толманы.
— Человек в космосе! — ошалело закричал вдруг, подбегая к нам, Санька.
— Полно врать-то! Приснилось, что ли?
— Гагарин, Гагарин! Бабушка радио слушает!..
Мы взволнованно переглянулись. В глазах у каждого радость, недоумение. Форточка в окне Дусиной комнаты мгновенно распахнулась.
— Что произошло? — привстав на цыпочки и забыв, очевидно, обо всем, что недавно с нею было, спросила, высунувшись из окна, Лена.
— Человек в космосе!
— Ладно вам дурака валять!..
— Честное пионерское! — клятвенно заверил Лену Санька. — Юрий Гагарин на ракете «Восток» летит.
— Да ведь это же, товарищи, невероятно!.. — бросив лопату, подхватил увертливого Саньку Александр Егорович и закружился с ним. — Это черт знает как здорово!
Тень недоверия постепенно сходила с лица Лены, губы ее растянулись в широкой улыбке, Я не могу описать выражения Лениных глаз в эту минуту. Что-то чистое, бесхитростно-детское засветилось в них. Глянув в такие глаза, по-настоящему поймешь, как рождается радость. Из самой глубины их бил светлый, играющий родничок… Какими далекими, несуразно-смешными в эту минуту показались и перебранка с Дусей, и размолвки с Лешкой.
— Галина Ивановна, — попросила Лена, — зайдите к нам, позовите Лешу, пусть выпустит, я больше не буду, мы помирились. — И засмеялась.
Бывает и так: сидишь иногда в кинозале — темно, гулко хлопают где-то в фойе двери. И вдруг ослепительно ярко засветится экран, а на нем, как бы захваченные врасплох, сметаемые светом, побегут прочь уродливые, нескладные тени… Странно как-то, но мне теперь стала заметней, видней грязь во дворе, неуютность его, необжитость. Лишь сиреневые сопки вдали скрашивали наш усть-гремучинский не устроенный пока еще мир.
— Георгины посадим… — мечтательно сказал Бакланов. — Вот здесь пустим веночком белые, а внутри клумбы — темно-вишневые.
— Трудная, однако, земля досталась нам, — проговорил Ваня Толман, опираясь на черенок лопаты. — В Клюсах и Милькове — рай, теплынь, а тут…
— Чего же торчишь здесь?
— Везде надо зыть. Если я не буду, другой не будет, что зе тогда? А потом люблю я это место: океан люблю — рыба есть, тайгу люблю — зверь есть. Хоросо, однако, тут грязновато мало-мало, пыльно сыбко, пепел летит с вулканов… Ну и сто зе, на Камчатке везде пыльно.
— А мы, черту назло, озеленим эти пески! — решительно сказал Александр Егорович. — Вон там, у «Богатыря», разобьем небольшой розарий, а вдоль дорожек пойдут шпалерами астры…
Я слушала его и, как наяву, видела тяжелые шапки соцветий, свежие, прохладные от утренней росы. Игра их красок напоминала зарю в горах. Цветы и горы… Красиво, очень красиво будет у нас!
— Хотите, покажу клубни? — предложил Бакланов.
— Покажите, покажите! — закричали мы, захваченные его затеей.
Я знала, что Баклановы привезли с собой из Владивостока ящик клубней, но каких цветов, я до сих пор не поинтересовалась.
— Попробовал я вывести один сорт. Кажется, что-то получилось. Не знаю, посмотрите…
Мы прошли в барак. Александр Егорович достал из подпола ящик продолговатых клубней. К каждому из них была прикреплена картонная бирка, на которой значился сорт.
— Вот это как раз и есть моя «Куба», — Александр Егорович протянул мне темный могучий клубень, похожий на тяжелый ком земли. — Цветок у него оранжевый, словно пламя. Понимаешь, дьявольски красив!