Сегодня я вышла к океану и услышала густые, зычные пароходные гудки. Сердце так и подскочило от радости. Прощай, зимняя жизнь! Как я ждала прихода судов! Гудки, откатываясь, многократно повторялись в далеких пустынных сопках, звук их был тревожно-волнующим, словно пароходы звали кого-то на свидание. Прислушиваясь к гудкам, я улавливала терпкий запах набухающих почек тополя и ветлы, и у меня от этого немного кружилась голова.
— Дайте крылья — улетит девка! — услышала я вдруг знакомый голос.
Оглянувшись, увидела Иллариона Ерофеевича Ерофеева. Я давно не встречалась с ним.
— Товарищ капитан!..
— Ну вот, уж сразу и на официальный тон…
Я немного смутилась, а он, заметив это, бросил на меня хитровато-насмешливый взгляд.
— Был бы я помоложе, обязательно поухаживал бы за такой красавицей!
Я улыбнулась его шутке, а он, по-отцовски положив руку мне на плечо, сказал:
— Благодать какая нынче на рейде! Ишь, расходились наши трудяги катера.
Илларион Ерофеевич жадным взглядом тянулся к океану. Каждая морщинка на его лице, каждый едва заметный рубчик как бы говорили со скрытой гордостью: «Я, брат, насквозь просоленный океаном!»
«И на отдых не собирается, — подумала я, — крепкий какой!»
— Илларион Ерофеевич, скажите, почему вы не на пенсии? — спросила я вдруг.
Он внимательно посмотрел на меня, улыбнулся. Улыбка у него была удивительная — открытая и немного застенчивая.
— Понимаешь, Галя, я уже был на пенсии…
— То есть как это были?
— Очень просто. Работал капитаном порта Владивосток, там меня и проводили торжественно на пенсию…
— Ну и… — нетерпеливо проговорила я.
— Не выдержал. Неделя, другая проходит — чувствую, что и здоровье стало пошаливать, спать перестал. Как проснусь, Александра Федоровна ругается — мешаю ей спать! А я не могу уснуть: лежу ночью с открытыми глазами и мысленно вижу себя в порту. Явственно слышу гудок парохода, и, поверишь, меня даже зло разбирает на диспетчера: судно просит буксир, а он, чертяка, наверно, дрыхнет. Понимаешь, не мог я, Галя, сидеть дома без работы! И ведь нужды в деньгах я не испытывал — пенсия у меня приличная, живи себе спокойно. Но я не усидел.
— А потом что?
— Услышал, что Бакланов собирается на Камчатку, взял да и отправился с ним.
— А как же пенсия?
— Бог с ней, с пенсией! Мне еще с морем-океаном поработать хочется, ветерку соленого досыта глотнуть, а главное — почувствовать, что ты пока еще нужен морякам.
Я смотрела на Иллариона Ерофеевича и думала: полжизни вместе с Баклановым проработал он. Поначалу даже кажется, что они похожи друг на друга, не сразу поймешь, откуда берется это ощущение их сходства. Ведь у них различны и возраст, и внешность, и характер. Александру Егоровичу Бакланову нет еще и пятидесяти. Он приземист, движения его быстры и уверенны, он производит впечатление человека ершистого, резковатого. А Илларион Ерофеевич в свои шестьдесят четыре года спокоен, степенен, даже мягок, движется неторопливо. Бакланов скор на решения, нередко опрометчивые. Для него не так важно, кто закончит начатую им работу. Илларион Ерофеевич, наоборот, всегда, при любых обстоятельствах, доводит дело до конца сам.
Да, Ерофеев и Бакланов очень разные люди, и все-таки они чем-то похожи друг на друга. Чем же? — ломала я себе голову. Прежде всего, наверно, тем, что у каждого из них — неугомонная душа. Ни Александр Егорович, ни Илларион Ерофеевич не засиживаются в теплых уголках, их влечет свежий утренний ветер, тот самый ветер, от которого просыпаются на рассвете сады, колосья пшеницы в поле, океанская гладь, убаюканная плотным ночным туманом. Такие люди, как Бакланов и Ерофеев, всю жизнь на сквозняке, на пронизывающем ветру.
Я вспомнила слова Бакланова об Илларионе Ерофеевиче: «Был связным у Лазо…»
— А в партии вы давно? — спросила я.
— С шестнадцатого года.
— А на флоте?
— А на флоте — с десятого.
— Вот это здорово! Тогда, наверно, и пароходы-то были совсем не такими.
— Конечно! Где им до теперешних лайнеров! Мелкота. Разные там «Георгии», «Эльдорадо». Принадлежали они частным лицам, которые объединялись в общество «Доброфлот».
— А кем вы ходили в плавание?
— Разумеется, не вторым помощником! Юнгой, матросом, по двенадцати — восемнадцати часов работал.
— А с партией?.. Как все началось?