— Ох, и следователь вышел бы из тебя, Галка!
— Да при чем тут следователь… — возразила я. — Просто все интересно.
Илларион Ерофеевич сел на бревно, выброшенное океаном, я пристроилась рядом.
— Интересно, говоришь? Ну, тогда слушай. Так вот, родился я во Владивостоке, в подвале деревянного дома, — начал свой рассказ Ерофеев. — Дом этот и поныне стоит. Жили мы несколько лет спокойно, а потом хозяин дома возьми да и выкинь нас на улицу, на снег прямо…
— За что же?
— Из-за старшего брата Егора все получилось. Был он связан с подпольем и вот один раз вгорячах пристукнул подлюгу провокатора. Ну, Егора за это приговорили к смертной казни, потом заменили каторгой. Отца же занесли в черный список — был у охранки в те времена такой список. Работы не дают, хочешь — живи, хочешь — умирай. Вот тогда-то мы с сестрой, малолеткой, и пошли под чужие окна хлеб искать… — Илларион Ерофеевич умолк, нахмурился: тягостны были эти воспоминания.
— О многом, Галинка, можно было бы рассказать, — заговорил он снова: — И про то, как попал в лапы колчаковцам, как от Имана до Владивостока везли меня эти сволочи в «эшелоне смерти», как пытали на допросах, водили на расстрел, — ей-богу, сам не знаю, как выжил, едва живой был, ноги перебиты шомполами. И все-таки бежал я в Сучан, к партизанам. После был комиссаром отряда, ну а потом уже… потом работал и учился… — Прищуренные глаза Иллариона Ерофеевича подернулись туманом, он весь ушел в воспоминания, и они, очевидно, были для него и приятны, и тягостны.
Я начала ругать себя за то, что вызвала его на такой разговор, но в это время где-то неподалеку зазвенел голос Саньки Бакланова:
— Тетя Галя, тетя Галя, смотрите!..
Мы обернулись. К нам шел Санька, а за ним ковылял Малыш.
— Тетя Галя, позовите Малыша, — попросил Санька.
Я тут же исполнила его желание:
— Малышка, иди ко мне.
Медвежонок уже сделал несколько шагов ко мне, как Санька, показав ему бутылку с молоком, поманил к себе. Малыш то порывался в нашу сторону, то, соблазненный молоком, пятился обратно к Саньке. И вдруг, будто решившись, заковылял к Саньке. Тот даже завизжал от радости.
— Ага, тетя Галя, ага, убедились?! Ведь он больше меня любит, убедились?
А медвежонок — и плут же! — подошел к Саньке, взял у него лапами бутылку с молоком и, вместо того чтобы сунуть ее немедленно в пасть, заторопился к нам, держа бутылку сзади, точь-в-точь как Санька.
Мы с Илларионом Ерофеевичем рассмеялись: больно уж забавной была эта сценка — Малыш с бутылкой, а за ним обескураженный Санька!
Медвежонок подошел ко мне, уткнулся мордочкой в ноги и заурчал, потом присел, деловито поднял бутылку, но тут же оглянулся и протянул ее Саньке. Тот сердито отмахнулся, и Малыш зачмокал сам с огромным удовольствием.
— Артист! — улыбнулся Илларион Ерофеевич.
А Санька дернул медвежонка за ошейник и сказал серьезно:
— Не артист, а предатель. Не буду я больше водить его гулять…
Ерофеев, пряча улыбку, похлопал Саньку по плечу.
— Какой же он предатель, Саня? Зверь, как и человек, любит ласку. Галина Ивановна-то, наверное, относится к нему лучше, чем ты, не дразнит?..
— Прямо уж лучше! — фыркнул Санька, покраснев от обиды. — Он все время со мной, даже в школу провожает, а как увидит тетю Галю, так к ней бежит.
Я нагнулась к Малышу, почесала за его ухом, потом отобрала опустевшую бутылку и сказала:
— Малыш, пора домой, иди да слушайся Саню.
Медвежонок, словно поняв меня, поднялся и подошел к Саньке.
— Видали! Он тетю Галю вон как слушается, а меня только передразнивает!
Санька и Малыш ушли, а мы остались на берегу.
— Так на чем же я остановился, Галинка? — спросил Ерофеев.
— На том, что вы работали и учились.
— Вот-вот, на этом самом. Теперь припомнил. Мои ровесники, Галинка, были ребята ухватистые, жадные до всякого дела, рабфаковцы. Теперь уже забыто это слово. Умели мы и уголь выгружать, и учиться. Не то что некоторые нынешние ветрогоны. Не дорожат минутой, работают спустя рукава и учиться не учатся…
Я уловила в голосе старика ворчливые нотки. «Ничего, сейчас успокоится», — подумала я, но Илларион Ерофеевич, наоборот, заговорил еще раздражительней:
— Возьми, скажем, этого самого Пышного. Он, если не ошибаюсь, твой друг еще по Панину?
— Да…
— Работает Пышный как будто неплохо, но какая радость от этого «неплохо» и ему самому и другим? С людьми, подражая Булатову, грубоват, заносчив и вообще держится так, будто ему все чем-то обязаны. Я вот не понимаю, как можно работать без искорки, без живинки. Ведь он же ну просто старик! Ей-богу, по работе судя, старик!