— Чего ты ворчишь, Шурка! — сказала я и вдруг подумала, что Шура похожа чем-то на Ерофеева и Бакланова, и мне самой захотелось быть похожей на них.
— Придешь на новоселье? — опросила Шура.
— А разве я не у тебя?
— Ну, тогда делай салат, а мне надо еще занавески повесить, кровать застелить да вот из этих бочек смастерить пуфики.
Я начала чистить картошку. Мысли мои неотвязно кружились вокруг недавнего разговора с Илларионом Ерофеевичем. И Бакланов, и Ерофеев, и Булатов — коммунисты, но первых двух я уважаю, даже люблю, а вот Булатов… Что ж, и Булатов какой-то новой стороной повернулся к людям. Это хорошо, что он стал заботливей, помог выстроить грузчикам дома… Радостней как-то становится, когда замечаешь, что человек на твоих глазах меняется.
— Тетя Галя, тетя Галя! — услышала я голоса Лены и Лиды. — Бегите скорей домой, там дядя Валентин приехал!
Нож выпал из моих рук…
— Что же ты стоишь, — подтолкнула меня Шура, — беги скорей!
Как я выскочила из барака, не помню. Ноги отяжелели, пальто мешало бежать, и я расстегнула его. Валентин приехал, Валька!.. Вот и дом. Я бросила взгляд на окно и увидела Валентина, стоящего у стола. Он как-то ссутулился, широкие плечи его, казалось, стали у́же. «Устал, — мелькнула у меня мысль, — наверно, не в настроении».
Взбежала на крыльцо, едва переводя дыхание, открыла дверь, остановилась на пороге: Валентин неподвижно стоял посреди комнаты. И вдруг какая-то сила толкнула меня к нему. Валентин бросился мне навстречу. Мы молча обнялись, оба ошеломленные, еще не веря, что встретились, еще не зная, что ждет нас впереди, и только чувствуя, что сейчас, сию минуту, в это мгновение, мы вместе…
ГЛАВА XXXI
Трудно понять, что со мной случилось, — к вечеру я слегла. То ли продул ветер на берегу океана, то ли нервы сдали. Я металась в жару. Валентин присел ко мне на постель, коснулся рукой горячего лба.
Я чувствовала, что он охвачен тревогой. Впервые я видела его таким озабоченным.
Валентин намочил полотенце, неумело сделал компресс. Что-то виноватое таилось в его взгляде. Он нервно ходил по комнате, потом вновь присел ко мне на постель, ласково погладил мою руку. Он ничего не говорил, а мне было хорошо от прикосновения его сильной руки. Душа наполнялась успокаивающим теплом. Я была рада, что никто не заходит к нам. Мне так хотелось побыть с Валентином вдвоем!
— Что же это я! — вдруг спохватился он и поспешно открыл чемодан. — Как же это я забыл! Держи, Галина! — протянул он мне шерстяной китайский шарф.
Я очень обрадовалась подарку. Шарф был яркий, красивый, теплый. Значит, он помнил там обо мне! Валентин склонился ко мне, я прижала голову его к своей груди и поцеловала. Вот бывает так в июльский душный полдень: разразится очистительная гроза, опрокинет потоки просвеченного солнцем ливня, и ты вздохнешь свободно, глубоко, с каким-то младенческим облегчением…
Утомленная, я вскоре заснула. Мне снился златорогий быстрый олень, скачущий с гор. Заря червонила его рога. Во всем его теле чувствовалась молодая, упругая легкость. Вот он подскочил ко мне, остановился, ударил в землю копытом, и — что за чудо! — это не олень передо мной, а Валентин… и смотрит на меня как-то виновато…
Три дня пролежала я. А Валентина будто кто подменил. Он ухаживал за мной, как за ребенком. Мне было приятно видеть, как он радуется тому обновлению, тому забытому чувству, которое вновь охватило его, когда он вернулся в Усть-Гремучий. Казалось, какая-то горячая нежность захлестывала его сердце, когда он по вечерам, подсев ко мне, клал мою голову на свое сильное плечо и осторожно поглаживал мои волосы.
— Соскучился я по тебе, Галинка… — смущенно говорил он.
Я любовалась его крепким, слегка раздвоенным подбородком, заглядывала в потеплевшие, ясные глаза, ощущала на сердце сладкую истому. Друзья понимали мое и Валькино состояние и не мешали нам. За три дня почти никто не заглянул в нашу комнату.
Наступил день Первого мая. Я наконец-то поднялась с постели.
— Пойдем на демонстрацию? — спросил Валентин, примеряя перед зеркалом галстук.
— А как же!
Мне было отрадно видеть перемены в Валентине. Лишь одно огорчало немного — с медвежонком он не поладил с самого первого дня… Малыш, если только Валентин был дома, ни за что не входил в комнату, а сидел в папиросном ящике или забивался к кому-нибудь из соседей.