«Он хороший, достойный любви человек…» — думала Аустра о Лаурисе. Теперь она постоянно сравнивала обоих как в мелочах, так и в главном, и всегда Лаурис при этих сравнениях выигрывал: ей казалось, что он искреннее, глубже и тоньше, чем Алексис. Он не так эгоистичен, не навязывает другим своих убеждений и действует лаской там, где Алексис применяет грубую силу.
Это сознание крепло в ней одновременно со все растущим смятением чувств. Желание уйти отсюда превратилось в доверие к человеку, от которого зависело осуществление этого желания, и чем страстнее стремилась она вырваться из ненавистного окружения, тем горячее становилась привязанность к своему освободителю.
В тот самый момент, когда Аустра убедила себя в том, что любит Лауриса, начались затруднения. Лаурис часто приходил к Зандавам, возможно даже чаще, чем прежде, и Рудите, так же как и все в поселке, думала, что он приходит к ней. Как только люди станут думать иначе, эти посещения сделаются невозможными, поэтому всячески надо было заботиться о том, чтобы это ошибочное мнение продолжало существовать и дальше. Но теперь это уже было не так просто. Во-первых, Лаурису самому тяжело было продолжать игру. Прежде, когда никто не знал действительного положения дел, ему приходилось пересиливать лишь себя. Это тоже было нелегко, но все-таки проще, чем теперь, когда за ним наблюдала Аустра. Она, знавшая всю низость этой игры и молчаливо оценивавшая ее по-своему. Если бы Лаурис был уверен, что она отвечает ему взаимностью, он чувствовал бы себя в этой роли более сносно: это была бы их общая тайна, заговор, и его действия были бы оправданны. А сейчас он не знал, одобряют его или осуждают. На всякий случай следовало относиться к Рудите по-прежнему, не отдаляться от нее — это сразу бы навело на всякие нежелательные размышления и догадки. Но каждый раз, когда Рудите по привычному и законному праву хотела с ним уединиться или когда Лаурису надо было ей что-то сказать, он терялся, краснел и чувствовал неловкость. Он смущался, если Рудите выходила проводить его за дверь и они немного задерживались в сенях. Ведь Аустра понимала, зачем выходила Рудите. Как тяжело было целовать девушку на прощанье, казаться ласковым, произносить нежные слова!
Лаурис был благодарен Аустре, когда она предложила проводить время всем вместе. Слушая радио или играя в карты, теперь не нужно было притворяться, сдержанность Лауриса оправдывало присутствие посторонних. И Рудите пришлось мириться с тем, что они реже и на более короткое время оставались с глазу на глаз и что в обществе брата и невестки Лаурис уделял ей меньше внимания — этого требовало приличие. Нельзя сказать, чтобы эти новшества были по душе Рудите, но на все ее возражения Лаурис находил убедительные доводы.
— Мы должны быть вежливыми и внимательными и к окружающим. Человек не может считаться только со своими удобствами. Или ты думаешь, что Алексису не доставляет удовольствия поболтать с нами? Если начнем сторониться их, Аустра решит, что мы избегаем ее, ведь у нее здесь нет других друзей, кроме нас.
Лаурис был прав, Рудите с ним согласилась.
Раньше Аустре было безразлично, что Лаурис говорит Рудите и как он к ней относится. Но теперь ей стало неприятно смотреть на нежность, с какой Рудите относилась к Лаурису. Робкое кокетство Рудите ее злило, ей казалось, что каждый взгляд Лауриса, обращенный в сторону Рудите, крадет что-то у нее самой. Не случайно она предложила играть в карты: это было продиктованное ревностью средство борьбы, с помощью этой уловки она добилась того, что Лаурис почти все время находился на глазах и Рудите не могла изливать на него свою нежность.