— Я тот, кто я есть, те, кто живет на моем теле, во мне, в моем доме. Они всегда со мной, я.
— А я?
— У тебя есть крылья, те, у кого крылья улетают, рано, или поздно, но улетают. Одни возвращаются потом, другие нет. Ты можешь лететь.
— Я пока не хочу. Может быть потом, позже. Ведь у меня есть крылья.
— Мышка с крыльями? — Город пропал с выражением крайнего недоумения во всем своем облике.
Лика размышляла о том, что изменилось в ней больше всего. Раньше, в ней преобладала холодная жестокость, трезвый расчет, и отчасти, какая-то тяжелая монументальность. Теперь холодность сменилась холодком отточенности, искрящейся непосредственностью самой природы, что рисует ранним зимним утром на стеклах, когда первые розовые солнечные лучи играют на прихотливых узорах алмазных россыпей. Жестокость стала немного мягче и переплавилась в пластичность и упругость дамасского клинка, с нанесенной поверх стали золотой вязью никому непонятных символов давно забытого языка. Кто я, опять подумалось Лике.
Монументальность истаяла и сошла, оставив на поверхности классическую отточенность и законченную простоту древнего канона. Ничего лишнего, вот залог гармонии совершенства, что скрепляет внутреннюю мелодию, рвущуюся изнутри, и раньше не находящую выхода. Я совершенное произведение искусства, решила Лика. Вот только чье? Ведь у каждого произведения должен быть создатель? Кто же создал меня?
Кто я, что я, зачем я? Аккорды звучали все более мощно, но в общем хоре они не звучали диссонансом, наоборот, в гармонии музыки идущей ото всюду звучал ответ. Я часть природы. Я — природа, природа — я. Я — планета, планета — я. Я — все, что я вижу и слышу. А вижу и слышу я так много! Как прекрасно все, что меня окружает!
В раскрытые природе глаза и широко распахнутое сердце хлынула гармония космоса, как прекрасная и мощная музыка. Каждый из миров был темой, в этом произведении, и Лика ощутила себя частью общей симфонии. Внутри зажегся огонек, он раскручивался пурпурной спиралью, тянулся вверх, набирая обороты, сверкнул зеленым фейерверком и помчался выше, с утроенной силой свечения. Искра разгоралась, накаляясь сильнее и сильнее. Из тлеющего пламени возник искрящийся голубой смерч, где-то в вышине слившийся с бесконечным льющимся белым светом.
Теперь Лика понимала сердцем, что означает каждый поворот спирали на стенах коридора, уводящего вниз, к чаше, из которой рождался этот маленький искусственный, чуждый городу мирок. Она знала каждую книгу в институтской библиотеке, чувствовала каждое гнездо, чирьем, усевшееся на теле дымчатого кота. Мышка понимала, что думает каждый сокурсник, что ему дорого, чего хотят их преподаватели. Льющийся обжигающим светом белый поток, заполнял сознание все новыми и новыми картинами. Создание миров Кольца, Создание самой вселенной, Войны, предательства, страх и счастье, любовь и ненависть, жадность и ложь. Все, что порождает историю, что, движет развитием, стало доступно и понятно.
В один момент поток достиг максимума — это было само всезнание, Лика чуть не задохнулась от нахлынувших ощущений. Казалось, мир взорвется сейчас, и ничто его не спасет! Только в глубине сознания, на самом его краю, что-то маленькое и пушистое, вместо того чтобы прокричать "Я все могу!" тихо пискнуло: "Я Мышка, я маленькая пушистая Мышка…", и все сметающий поток белого пламени размеренно заструился вниз, сменяясь, синим морем бездны и фиолетовым накатом волн в нем. Волны ласково огибали Мышку, нежно касаясь ее шерстки, расступались и обволакивали, счастливо урча.
Лика счастливо зажмурилась. Как мне не хочется уходить из этого моря звуков и цвета! Это, наверное, и есть нирвана? Все во всем и во мне. Я вселенная — Вселенная — я. Мы части одного целого. Это целое совершенно, и я совершенна, в этом целом. Как мне хорошо!
В сознание вошел еще один постоянный источник звука, он настойчиво требовал внимания к себе. Почему некоторые звуки вносят такой диссонанс! Зачем они, для чего этот шум?
— Кер! Кер, вы что издеваетесь! Ау! Кер, прекратите измываться над своим куратором! — Надрывался над ликиным ухом Вар Клозе.
Мышка с опаской открыла, ставшие совсем другими глаза, огромные и наполненные внутренним сияющим светом. Она махнула опахалами ресниц. Шевельнулись губы, нежные как первые бутоны роз. Мышка чувствовала себя так, словно сейчас, только что, поцеловала весь мир. Шея, казалось, так сильно выросла, что стала длиннее лебединой. Под затылком растекалось золотистое сияние, охватывая всю заднюю, нижнюю часть головы. Вырастали за спиной крылья из пены серебристых облаков. А в центре лба сияла синяя звезда третьего глаза. Сами собой всплыли в памяти строки Пушкина о царевне Лебедь: