— Два — один! — Я услышал свой собственный голос раньше, чем успел собраться с мыслями. И, ускользая от взгляда Вики, уже без прежней уверенности добавил: — Мы, конечно, выиграем.
Петро Харлан умел довольно точно предвидеть результаты самых ответственных футбольных игр. Я полагался на интуицию, а ему эта капризная арифметика давалась тяжким трудом. Вечера просиживал он над спортивными газетами и журналами, выписывал, подсчитывал, чертил таблицы и графики. Одно время он хвастался, что хочет написать фантастическую новеллу, и каждому встречному пересказывал сюжет: в какой-то стране обычный человек, мелкий служащий, однажды открывает в себе мистическую способность наперед угадывать результаты футбольных матчей, больше того, его прогнозы удивительным образом влияют на игру футболистов, он уже не угадывает, а диктует, болельщики боготворят его, и он сам начинает верить в свою божественность и открывает новую религию, где символом единения становится футбольный мяч; но однажды толпа заядлых болельщиков, чью команду он обрекает на проигрыш, разрывает на куски нового идола… Петро продумал сюжет до мельчайших подробностей, и лишь недостаток литературных способностей не позволил ему изложить придуманное на бумаге.
Машину мы оставили в одной из боковых улочек, а сами нырнули в людской поток. Толпа подхватила нас и вскоре внесла в ворота стадиона. Директор с шофером остановились, чтобы купить программку, и на несколько минут мы с Викой остались одни. Я знал, что такой случай может представиться не скоро.
— Что вы делаете после матча, Вика? Может, побродим по городу?
Вика молчала. Мимо безостановочно сновали люди, толкая нас. К нам уже пробирался директор. Мы спустились в свой сектор — и тут я увидел Прагнимака. Он сидел в нашем ряду, немного сбоку. Теперь я должен был подыгрывать еще и заместителю директора. И именно на этой — третьей доске игра требовала особой сосредоточенности и напряжения, потому что таким Прагнимака я еще не видел. Его худощавое лицо побледнело и напряглось, крепко сцепленные руки обхватили колено; вся фигура его с сутулой спиной казалась вытесанной из дубового бруса и прибитой к скамье. Он так ни разу и не раскрыл рта, за все время матча не обмолвился с нами ни единым словом, а в перерыве между таймами жадно курил сигарету за сигаретой.
Когда мяч катился к воротам соперника и Георгий Васильевич вскакивал с места, закрывая меня от Прагнимака, я тоже вставал и, размахивая руками, в унисон ему и стотысячной толпе пел: «Шай-бу! Шай-бу!» В минуты, когда гроза нависала над нашими воротами, директор хватался за воротник сорочки, душивший его, и кричал: «Дураки, дураки, ой, дураки — разогнать сопляков!..» Если же наши мчались в безоглядную атаку, Георгий Васильевич прижимал к коленям вспотевшие ладони и дрожал, словно паровоз с раскочегаренной топкой: «Ну, ну, ну! Хлопчики, соколики, сыночки, га?» Тут он вспоминал обо мне и весело подмигивал: ему было мало собственных ощущений, он требовал еще и моих эмоций.
— Здорово! — кричал я, смеясь, и косил глазом в сторону Прагнимака.
Бросаясь из огня в холод, я еще должен был не забывать о Вике, которая широко открытыми глазами следила за буйством страстей. Время от времени я смущенно улыбался ей, словно молил простить мне мою слабость: я тоже человек, и ничто человеческое мне не чуждо, даже спортивные страсти, хотя я прекрасно понимаю — на трезвый взгляд это, по крайней мере, смешно.
— Сумасшествие… — шепнул я Виктории в перерыве между таймами и уже громче, чтобы услышал Прагнимак, добавил: — Что вы хотите, Вика, футбол — это великое современное действо, где человек двадцатого века освобождается от скрытых эмоций.
Ничейный счет держался до последних минут матча; уже перед финальным свистком мяч ударился в верхнюю штангу наших ворот, скользнул вниз — и сетка затрепетала. Это произошло так неожиданно, что ошеломленный стадион словно онемел, тяжело вздохнул, потом на верхних трибунах засвистели, и все стали подниматься и молча проталкиваться к выходу. Мяч еще лениво катился по зеленому полю, еще судья назначал штрафной, и измотанные футболисты выстраивали стенку перед нашими воротами, но мы не оглядывались, мы знали, что все кончено. Я вновь оказался наедине с Викой, нас прижали друг к другу, я совсем близко видел ее испуганные глаза. Под ногами шелестели, словно листья в осеннем саду, газеты.
— Жаль, что не мы выиграли, сейчас светился бы весь стадион — болельщики салютуют победе факелами из газет. Это бывает красиво. — Впереди маячила широкая спина директора, и я продолжал увереннее: — Человеческий язык бессилен передать это: эмоциональная общность, что-то глубоко демократическое, карнавальное. — Я на минуту задумался. — Но даже и теперь, после драматического поражения, вы ощущаете слияние тысяч личностей в единое целое. Толпа в печали тоже прекрасна, она едина — и это главное…