Слова текли как бы сами собой, без единого моего усилия. Но мой печальный оптимизм был неискренен.
Я обещал Георгию Васильевичу выигрыш нашей команды и сейчас чувствовал себя виноватым. Я почти не следил за игрой, положился на счастливый случай, я не руководил боем — и бой проигран.
— Заскочим в контору, — угрюмо буркнул директор, садясь в машину.
Тяжело молчал Георгий Васильевич, молчали и мы. Словно возвращались с похорон. Мне оставалось молча делать вид, что ничего не произошло.
— Андрей, — возле конторы директор нарушил тишину, — сбегайте за вечерней почтой.
Я взял чемоданчик и с котенком за пазухой вышел из машины. Растолкав вахтера, дремавшего возле электрического камина, приказал ему (в моем голосе прорезались властные нотки) покормить Пьера и присмотреть за ним, оставил чемодан и с пачкой газет побежал назад. К машине подошел без излишней поспешности, упругим, деловитым шагом. Георгий Васильевич, взяв газеты, что-то буркнул под нос, и машина умчалась.
Я с похолодевшим сердцем поднял глаза — и едва не рассмеялся от радости: на противоположной стороне улицы, на тротуаре, стояла Вика…
Глава восьмая
Осторожно ступая, словно подводил к берегу край сети, в которой трепетала рыба, я пошел через улицу. Вика была без платка; волосы, зачесанные назад, открывали высокий выпуклый лоб. Дня три назад я мог бы искренне влюбиться в эту девушку, даже если бы она и не была дочерью директора. Я опустил глаза, играя смущенного школьника, который впервые пришел на свидание. Мозг между тем лихорадочно обдумывал первые ходы; теория поддавков сейчас не годилась, нужно наступать, волк острил о корень дуба когти, ветер доносил с луга дразнящий овечий дух…
— Мне захотелось пройтись, я так мало бываю на свежем воздухе. Если у вас есть время, проводите меня.
— Я глубоко благодарен… — В моем голосе звучала ирония.
Вика взглянула на часы и медленно пошла к центру. Каблучки ее, казалось, выстукивали на тихой вечерней улочке тревожные секунды.
— Странный вы… Но, может, потому с вами и интересно: вы непохожи на других, вы необычны. Я ненавижу стереотипы. Когда человек словно сошел с конвейера, пусть у него даже манеры дипломата и краешек платочка белеет из нагрудного кармашка модно сшитого костюма, — это противно. Вы индивидуальность.
— Не говорите мне комплиментов, я к ним не привык. — Я холодно засмеялся. — Преувеличиваете, Вика. Я не лучше и не сложнее других. Порой мне кажется, что я только играю в сложность, а в действительности на мне стоит заводской знак и порядковый номер. Хотя я, поверьте, и не хотел бы разрушать ваши иллюзии, их приходится ценить в жизни наравне с реальностью…
— У меня нет иллюзий. У меня холодный рациональный разум, мама порой даже пугается.
— Но вы рыбка из аквариума, и вам кажется, что по ту сторону стеклянной стены в рыбах течет кровь более горячая. А кровь у всех одинаковая, температура ее давно известна. Смолоду мы смотрим на мир через розовые очки, однако с годами их снимаем. Диалектика бытия, как говорил мой покойный товарищ Петро Харлан. Лучше давайте любоваться прекрасным вечером. Скоро задождит, затуманит, а сегодня звезды, словно яблоки антоновки у нас на Полесье…
Чуть ниже звезд висели грозди густо-красных огней телебашни; в скверике сквозь четкие гравюрные штрихи безлистых деревьев белели пышные одуванчики фонарей; неподалеку упал каштан и покатился по крутой дорожке.
— Последние каштаны падают. Поздняя осень. Знаете, — Вика пристально посмотрела на меня, — возле вас мне временами становится не по себе. Вы словно читаете в душе то, что прячешь от посторонних глаз. Каштаны падают… Вы когда-нибудь писали стихи?
— Слава богу, нет.
— А в детстве?
— Я всегда был слишком ленив для литературных упражнений. Я любил сидеть под стогом и млеть от весеннего солнца.
— А я, знаете, когда писала? Когда одно лето гостила у деда. Отец с матерью где-то путешествовали, а меня подбросили в село. Дед жил над рекой, и я целыми днями бродила в некошеных лугах и писала сентиментальные строки: я глупым теленком заблудилась в травах… Идемте, выпьем по коктейлю. Это ничего, что я первая приглашаю? У меня есть еще полчаса, обещала отцу рано вернуться.
После футбольного матча, в баре, стеклянной коробочке, жавшейся к крайнему дому на Крещатике, было тесно и шумно. Мы нерешительно остановились в дверях, но из-за столика в углу поднялись два бородача лет по семнадцати, и я, опережая молодых людей, толпившихся у стойки, занял места. Посадив Вику за столик, я протиснулся сквозь толпу к знакомому бармену и поднял два пальца. Он быстренько сделал два «моих» — апельсиновый сок, коньяк, вишневый ликер и лед. В очереди что-то сердито проворчали в мой адрес, но я и ухом не повел. С коктейлями и несколькими шоколадными конфетами победно пошел к своему столику.