На здании почтамта пробило двенадцать. А еще нужно было забрать Пьера и чемодан с материными гостинцами.
Я свернул на стоянку такси.
Дома я прежде всего стал под холодный душ. Долго стоял под колючими струями, нужно было успокоиться, иначе не усну. Гудели водопроводные трубы, в кухне раздражающе мяукал Пьер. Накинув Петров халат, я отрезал кусок солонины и положил перед котенком. Но Пьер даже не обнюхал мясо. Зато я, учуяв мясной запах, вспомнил, что до сих пор не ужинал, и стал торопливо есть. Я резал мясо ножом и почти не жевал, глотая большие куски. Пора было спать, глаза мои слипались. Пьер между тем затравленно кружил по тесному пятачку между газовой плитой, столиком и ведром для мусора, и тонкое попискивание его действовало мне на нервы.
Я запил мясо водой из-под крана и забрался в постель. Но только выключил торшер, как Пьер заметался по комнате; писк его сделался еще пронзительней, капризней. Я включил свет, выпроводил котенка на балкон. «Не привык к замкнутому пространству, — подумал сочувственно, — пусть ночует под небом, как на чердаке». Я трогательно демонстрировал усатому пакульцу свою квартиру, как там, в машине, демонстрировал вечерний город.
Пьер подполз к краю балкона, взглянул на уличные фонари, тлевшие далеко внизу, в тумане, и безоглядно кинулся мне в ноги. Он испугался высоты. «Что, высоко, почтенный? — высокомерно произнес я. — Это тебе не Пакуль…» Затем без сантиментов прикрыл за собой балконную дверь.
Но только я скользнул под одеяло, дрожа после купели, как Пьер прыгнул на подоконник балконного окна и зацарапал по стеклу когтями. Вместе с пронзительным паническим мяуканьем это создавало такую какофонию, что не спасала и подушка, под которую я спрятал голову.
Взбешенный, я снова выскочил из постели, схватил котенка за шкирку и выбросил на лестницу. Мяуканье стало глуше, и я закутался в одеяло, но сон куда-то запропастился. Пакульский мир — дорога, лес, осенние поля, будылья подсолнуха на огородах, темноликие хаты, Петрова тетка, подпоясанная шерстяным платком поверх ватника — эти картины одна за другой оживали в памяти. И внезапно жалость к частице этого мира — Пьеру — всколыхнула меня. Я поднялся и торопливо натянул брюки.
Был уверен, что, только лишь открою дверь, как Пьер кинется мне в ноги. Но котенок словно хватил горячего: он понесся вниз по лестнице. Я пошел следом, призывая его, но Пьер панически скатывался со ступеньки на ступеньку, пока не скользнул в щель открытой входной двери. Была глухая ночь, только небо слабо мерцало над старым городом. «Непонятно и смешно, эмоции…» — подумал я, шагнув в темноту. Что-то зашелестело в цветнике, потом несмело мяукнуло и стихло. Пройдясь по двору, я сиротливо присел на доски у сарая: снова остался один.
Только теперь я понял, для чего приволок из Пакуля этого несчастного котенка: мне необходимо было общество, хотелось с кем-нибудь быть искренним. Люди отвернулись от меня, или я отвернулся от людей — сейчас это для меня не имело существенного значения. И теперь даже котенок покинул меня, оставил один на один с городом, где столько людей — и все мне чужие. Город был бы терпимее без людей: каменные леса пустых домов, просеки улиц, поляны площадей; ростки деревьев и трав, разламывающие асфальтовую корочку города, пронизывают и рушат стены, стаи зверей в скверах, квартал лисиц, квартал зайцев; собак — на окраину, а для волков — лучшая половина города, весь город. Но ведь нужно кого-то есть… Я щелкнул зубами. Глаза мои слипались, и я, не успев ужаснуться черноте моего воображения, провалился в забытье…
…Волк царапнул асфальт — он был холодный, мокрый, но в подушечках под когтями волка чувствительно жгло, будто попал на тлеющий торфяник. Огнем дохнуло от каменных стен, от бетонных столбов, меж которыми болтались веревки для белья, от желтого неба. Огонь этот занимался в теле возбужденного желанием волка, жег и волновал его. Зверь закружил по пятачку двора, ловя кончик собственного хвоста, все быстрее и быстрее. Вдруг он замер, подняв голову, — ветер, бежавший по небу, покрытому тучами, принес далекий призыв: низкий протяжный вой волчицы.
Волк оскалился, прыгнул в сторону леса и понесся мимо фанерной дачки, мимо коллективных садов, через картофельное поле и стернище — уже знакомой со вчерашней ночи дорогой. Волчица стояла на пригорке, у леса, и, задрав голову, выла на звезды. Кожана лбу волка дернулась, уши прижались, тело вытянулось и в лете едва касалось лапами земли. Он раскрыл пасть, чтобы отозваться волчице радостным возбужденным визгом, но волка опередили. Певучий тенор переярка нежно прозвучал с опушки, и синяя длинная тень мелькнула наперерез волку, сверкнув жаринками глаз. Переярок выписал вокруг волчицы круг и потянулся к ней. Волчица огрызнулась, села съежившись.