В одной из квартир, адрес которой я выписал из «Бюллетеня», был балкон, просторный, как волейбольная площадка. Я попросил хозяина открыть балконную дверь. На балконе, вымытом вчерашним дождем, было пустынно, неуютно, зато город лежал у моих ног. В блокноте Петра Харлана я прочитал: «Привиделось: я, Харлан — вождь завоевателей, которые взяли приступом город. Мои воины с криками и свистом мчатся по улицам. Ко мне приводят сановитых мужей — я должен решить их судьбу. Гонят красивых женщин — они все мои. Страх в их глазах, но я уже добрый, потому что победил. Город признал мое превосходство, мою силу. Я только милую. Я добрый, потому что господствую над всеми». И я вдруг подумал, глядя на город с балкона, что смерть Петра Харлана закономерна. Его энергии, его темпераменту, его страсти к жизни не хватало моего ума. Он не догадывался, что, если ты объявил войну городу, ты не должен останавливаться даже на вершине. Путь к торжеству одиночки над скопищем людей — не автобусный маршрут, он остановок не имеет. А милость — это уже остановка. Твоей победы общество никогда не простит. Помилованный тобой сегодня встанет против тебя завтра. Я не помилую никого…
«Жаль только, опоздал родиться на тысячу лет, — при этой мысли я криво усмехнулся. — Тогда город был крохотный — от нынешнего Ярославского вала до Десятинной». Я пытался иронизировать, потому что с балкона открылось мне, как безгранично велик город, где я хотел утвердиться. Распростершись от горизонта к горизонту, он благодушно, празднично щурился от осеннего солнца, и даже лента Днепра лежала на его теле, как поясок на великане. Он зримо рос — леса новостроек подпирали небо, ступая за горизонт. Город смеялся над Андреем Шишигой — букашкой на его теле. Я почти опрометью рванулся с балкона. Ждать лифт не было сил, и я, бросив хозяину квартиры, что наведаюсь завтра, поспешил по лестнице вниз…
Давно пора обедать. Скоро Вика вернется с лекций. В ресторане заказал самые дорогие блюда, самый дорогой коньяк и лучшие сигареты. Я не Харлан, который боялся израсходовать на себя лишнюю копейку. У Петра не было вкуса к жизни, у него был лишь аппетит. Когда мы вместе обедали в ресторане, изысканнейшие блюда он проглатывал, словно солдатский борщ на тактических занятиях, когда знаешь, что каждую минуту могут поднять в атаку…
В вестибюле ресторана в автомате я набрал номер директорской квартиры.
— Слушаю, — прогудел в трубку Георгий Васильевич.
— Извините. — Я изо всех сил басил, чтобы директор не узнал моего голоса. — Можно попросить Викторию Георгиевну?
— Виктория Георгиевна, вас…
Андрей слышал, как выцокивают каблучки по паркету, наконец послышался голос:
— Слушаю…
— Это я… Я хочу вас видеть.
— Ну что вы, я только с лекций, я не могу.
— Я весь день хожу по Киеву и думаю только о вас. Не заставляйте меня повторять банальности. У вас аналитический ум, вы все понимаете. Я должен вас видеть. Иначе…
— Я правда очень занята сегодня.
— Иначе я приду к вам домой. Вы знаете, мне нечего терять и мне все равно, что подумает Георгий Васильевич.
— Андрей…
— Я ненавижу игру и говорю вам то, что чувствую. Вас я тоже прошу быть искренней. Если вам не хочется видеть меня, не надо. Вы понимаете, как трудно мне говорить эти слова. Но милостыни я не хочу. Я сделаю все, чтобы мы никогда не встретились. Я исчезну, растворюсь — и вы будете счастливы, Вика. Я человек старосветский и чувствую так, как чувствовали до нашего синтетического века…
— А который сейчас час?
— Пять минут четвертого.
— Ко мне вот-вот должна прийти портниха… Но… — Она явно колебалась.
— Через час я буду ждать вас в скверике у Золотых Ворот. Через час у Золотых Ворот. — Я произнес это как заклинание. — До встречи.
— Я не обещаю, — спохватилась она.
— Вы знаете, Вика, что я все равно буду ждать. После четырех в скверике, Вика…
И быстро нажал на рычаг аппарата.
Я отошел от телефона в плохом настроении.
Все было как будто хорошо, я говорил и вел себя так, как задумал. Я намекал Виктории на свои чувства к ней, заинтриговывал. Слова о любви захватаны, как старые бумажные рубли, и мне было трудно их произносить. Чем ближе я подходил к конторе, тем ненатуральней казался мне разговор с директорской дочкой, словно я собирался подарить ей цветы, а поднес обшарпанный веник, из которого во все стороны торчат мертвые палки. Конечно, она не поверит, потому что за моими фразами почти нет чувства. Я не способен даже сыграть любовь, я лишь произносил слова. Размышляя таким образом, я подошел к конторе.