Долго смотрел им вслед, потом допил вино:
— Они сойдутся. Помянешь мое слово…
Они действительно сошлись. Но Петра уже не было на свете, а я ехал замаливать грехи.
Мне открыл Юрко — в неизменно черном свитере, с кухонным ножом в руке и в переднике.
— Гостеприимно встречаешь друзей! — воскликнул я, указывая на нож, изо всех сил бодрясь и делая вид, что за последние дни ничего между нами не произошло. — Ну, старик, поздравляю тебя, по-доброму завидую…
Мне хотелось быть искренним, но в моих словах, в голосе, в интонации прозвучала фальшь.
— А, Андрей… Заходи. Извини, руки в масле. — В противовес моему высокому фальцету, голос его был спокоен и строг. — Лелька, к нам пришли… — Его сухие губы изображали вежливую улыбку.
Впрочем, я стал весьма подозрительным. Может, ничего такого и не было. Руки его действительно были в масле, блестели. Он стоял над самодельным столиком у стены и крошил в высокую миску вареную свеклу. Крохотный коридорчик, где я с букетом цветов, ликером, плащом на руке и в добротном праздничном костюме чувствовал себя словно в клетке, служил молодым кухней. Лампочка под низким потолком, которую Юрко постоянно задевал головой, качалась, и тени гуляли по углам. Дверь открылась, на пороге комнаты стояла Лелька. Нам троим в коридорчике было бы тесно. Губы ее улыбались, а глаза смотрели мимо меня.
— Юрко, что ты там копаешься, приглашай гостя в дом. К нам обещали зайти друзья, вот мы и стряпаем.
Комнатка маленькая: четыре шага в длину и три в ширину, Великий Механик облюбовал эту халупу, потому что она стояла в стороне от дома хозяев и можно было неделями не встречаться с ними. Здесь никто не мешал ему клепать и строгать, сколько душе захочется. На окнах, завешенных прежде газетами, выгоревшими от солнца, теперь белели коленкоровые занавески. Книги, которые, сколько я помню, валялись у Юрка где попало, были сложены в углу высокой, едва ли не до потолка, пирамидой; ее венчали белые женские туфли, их мы втроем выбирали неделю назад. Стол был застелен белой скатертью, с полдесятка мелких тарелок стояло по краям его, а посередине — вино и цветы.
— Что значит женская рука в келье монаха! — Я кивнул на туфельки: — С этого все и начинается, так и гибнут лучшие люди. — Совсем не желая того, я недобро улыбнулся. — Я забежал на минутку, не беспокойтесь. Только поздравить — и будьте здоровы, живите богато! Столько работы директор подсунул, не разгибаюсь, уж и просил и молил, чтоб назад в отдел вернул, но вижу — уже не отпустит, придется тянуть плуг…
Но они даже ради вежливости не задерживали меня, не оставляли у себя на вечер. Юрко только и сказал:
— Присядь, по чарке выпьем…
Он откупорил мой ликер, взял с подоконника три рюмки, налил. Леля принесла бутерброды, сыр и шпроты с белым хлебом. Мы стоя чокнулись.
— Ну, хай живе. Чтоб вам во всем везло… — Я опрокинул рюмку, хотелось хмельного.
— И чтоб мы всегда оставались людьми… — внезапно добавила Леля, и я заметил, как Великий Механик предостерегающе сверкнул на нее глазами. Я сделал вид, что не понял ее слов, и даже изобразил улыбку.
— Покойный Харлан говорил, что в каждом из нас сидит волк и только и ждет случая показать зубы. Так выпьем, чтобы такого случая в нашей жизни не представилось. Ага, прости, что не принес твоей книженции. — Я поставил рюмку и взялся за плащ. — Я проглотил ее за одну ночь, но все никак не захвачу с собой. В понедельник возьму на работу. Сейчас не из дома. Был на кладбище, немного убрал Петрову могилу, побродил по киевским околицам, хотел забыться… Но, скажу тебе, брошюра потрясная. Я позавчера выкроил несколько часов, забежал в читальню, в кабинет новых поступлений. Знаешь, мне встретился интереснейший факт. Он льет воду на твою мельницу. Зарубежная информация. У женщины обнаружили рак, предпоследняя стадия, два-три месяца — и копай яму. Тогда она что делает: оставляет семью, город, привычное окружение, повседневную суету и едет к морю. Поселяется у каких-то рыбаков и с тех пор знает лишь море да небо над головой. Живет свободно, как птица или рыба. Плавает, загорает на солнце, ее не волнуют никакие выдуманные проблемы цивилизации. И что ты думаешь? Живет три месяца, полгода, год, а затем возвращается в город — и врачи не находят и следа раковых клеток! Я был ошеломлен, честное слово! Ужасно интересно! Брошу все и засяду за биологию. Ну, пойду. Будьте здоровы.
Они молчали, и даже Юрко ни словом не отозвался на мой эмоциональный монолог. На крыльце я пожал его вялую руку и нырнул в ночь. Юрко меня не провожал, да я и не хотел, чтобы он увидел такси, которое ждало меня у двора. Уже был возле калитки, когда ноги сами остановились как вкопанные. Одно воспоминание безжалостно хлестнуло меня. Я понял, почему Великий Механик усмехнулся, когда я рассказывал о женщине и море, ведь недавно он сам, Юрко, рассказал мне об этом редкостном случае, а сегодня я пересказал ему услышанное от него же, якобы демонстрируя свою заинтересованность онкологией!