— А что, это мысль! Вы, молодые, теперь приходите на готовое. А мы начинали с чистой страницы. Возьмись, Андрей, полезное дело сделаешь. Факты мы тебе дадим. С понедельника ты вернешься в отдел, за свой стол, — нам управление указало на раздутые штаты, по штатному расписанию помощник действительно не проходит, оставим в приемной только секретаршу, — и фактик к фактику, глядишь, за год и томище! Отпечатаем на машинке, переплетем — и читайте, изучайте…
Он оставил меня и, широко распростерши руки, пошел навстречу новой паре, вплывавшей в комнату.
— Закурим? — Дрожащими пальцами я достал пачку сигарет.
— Мама глаз не сводит. — Вика взяла сигарету и демонстративно сунула ее в пачку. — Может, на балконе?
Я безвольно и устало, словно старый-престарый измотавшийся волк, потащился к балконной двери. Удар был сокрушительный. Волк пригрелся было под скирдой прошлогодней соломы, на солнышке, в затишке, ему казалось, что так тепло и спокойно будет всегда, он прищурил глаза — и вдруг в него пальнули. Все выстроенное в моем воображении летело вверх тормашками: я возвращался в отдел, к письменному столу, к чертежной доске!
Сиверко дул нам в лицо, сыпал на балкон холодную морось. Я снял пиджак, накинул на плечи Виктории. Остался в одной сорочке, но было жарко. Я словно перестал ощущать холод. В палисаднике глухо шумели ветвистые осокори. Я разжал пальцы и ловил упругие, влажные порывы ветра. Сиверко пахнул густым запахом осеннего леса, не соснового, пригородного, а настоящей полесской пущи, где ночами толстый лиственный наст разрывают головастые грибы, где по ночам мерцают старые дубовые пни и испуганно вскрикивают невидимые птицы, а на дубах шуршит сухая листва, и тропинки остро и сладко отдают зверем…
— Вы напрасно пришли, Андрей, — первой заговорила Вика. — Я вышла с вами, только чтобы сказать вам это. Мне стыдно, что там, у машины, я вселила в вас какие-то надежды. Это все игра, я такая артистка! Папа когда-то предлагал даже устроить меня в театральный институт…
— Зато я не актер, для меня все очень серьезно.
— Это тоже иллюзия, Андрей. Я изнеженный ребенок, которому с детства стелют под ноги ковровую дорожку и просят о единственном — как-то передвигать ногами. Я не привыкла к сквознякам, я вправду аквариумная, это вы точно сказали. А вы умный, смелый, гордый человек, вам нужна не я…
Я резко повернулся к Вике. Свет из комнаты падал на мое одеревеневшее от внутренней боли лицо. Лишь губы дрожали.
— От разговоров меня уже тошнит, Вика. Я люблю тебя. Этого достаточно. Без преувеличения: я схожу с ума от любви. На меня это — словно лавина с гор. Не дай бог такого никому. Я…
Я эффектно, на полуслове, оборвал свой страстный монолог — в дверях стояла мать Вики.
— Что ж это вы, молодые люди, убежали от общества? Вика, ты опять куришь…
«Они все против меня», — сжал я челюсти.
Тут припомнилось мне, как Петро полушутя-полусерьезно уговаривал меня и Великого Механика сыграть грабителей. В масках, с игрушечными пистолетами, мы должны были войти в одну из квартир, где Петро Харлан в почтенном обществе встречал Новый год, и приказать гостям отдать ценности и часы. Когда я подойду за часами к Петру (массивные золотые часы, золото Харлан любил, он говорил, что, если бы мог, и каблуки в туфлях заказал бы из золота), он сильно толкнет меня, я должен отлететь к двери, где будет стоять с двумя пистолетами Великий Механик, и оба мы убежим, а Петро будет красоваться перед гостями как отчаянный, смелый спаситель… Теперь я хотел бы сыграть эту роль (Виктория кинулась бы мне на шею и даже ее мать вынуждена была бы признать меня своим, и даже Прагнимак…), но во всем городе не было человека, которому бы я мог довериться. Да и для чего мне роль спасителя, это мелко, по-харлановски, я — гений, мысль моя конденсирует энергию, и только от движения моей мысли, от моей прихоти зависит, когда этот дом и весь огромный город, который за последние трое суток стал для меня таким отчужденным, рассыплются в прах, в атомы. Сейчас я войду в гостиную и скажу им, брошу в их лица: я с вами или против вас, вы признаете меня своим или погибнете вместе с вашим городом. И с удивлением и холодом в душе я почувствовал, что и вправду не колеблясь могу уничтожить город с миллионами людей, с древними соборами, с парками и садами, с Днепром — если этот город не признает моих прав и моего превосходства…
Стол был накрыт в комнате Прагнимака. Железную кровать разобрали и вынесли в коридор, письменный стол отодвинули в угол, теперь на нем красовались два сифона и пузатый графин апельсинового сока.