Это был не тот щедрый сельский пир, к которому Шишига привык, приезжая к матери. Не пахло тут жареными голубцами, которые похрустывают на зубах, не паровала освященная обычаем картошка-мнуха, «пуре», как говаривала мать Андрея, не дразнили запахом чеснока кольца домашней колбасы, что кипят в растопленном смальце на горячей закопченной сковороде, не светились солнечно налистники с сыром, политые маслом, не плавали в сметане помидоры, огурцы, молодой лук, посыпанные зеленым укропом. Это был богатый городской стол, и в первые минуты, когда гости уселись, Шишига не мог оторвать глаз от тарелочек, вилочек, ножей, салфеток, от продолговатых пышных блюд со слоистой бужениной, нежно-розовыми, словно подсвеченными снизу, лососиной и балыком, красной икрой в граненых стеклянных горшочках, крабами и нежинскими огурцами; крохотные прозрачные рюмочки для коньяка, куда его вмещалось не больше двух наперстков, более вместительные для вина, пузатые фужеры для минеральной воды стояли перед каждым гостем. Андрей поспешил сесть рядом с Викой. Напротив него красовалась тучная фигура директора.
— Хренку к буженине, а, Георгий Васильевич?
Но директор словно не заметил родственной теплоты в голосе Андрея. Все смотрели на директора и ждали тоста, и он склонил над столом высокое чело, обдумывая. Затем поднялся (крохотная рюмочка с коньяком пряталась в белой, по-крестьянски большой ладони), и поднялись все.
— Товарищи, друзья! — Как всегда в ответственные минуты, голос Георгия Васильевича был торжественный, взволнованный. — Я предлагаю выпить первую чарку за нашу Олену, которая сегодня и всегда олицетворяет для нас ту прекрасную половину человечества, которая вдохновляет вторую половину на великие дерзания на трудных жизненных дорогах.
Андрей поймал счастливый взгляд Олены.
— Жизнь — это бег на длинные дистанции, и наши жены — наше второе дыхание, — продолжал директор. — Жизнь…
Но Шишига уже не слушал его. Он наклонился к Вике, смотревшей прямо перед собой, и прошептал:
— Я пью за вас. Чтобы мы всегда были вместе. До смерти. Хотя я и не верю в смерть. Человек, который не хочет умереть, не умирает. Он перевоплощается…
Мать Вики настороженно и неприязненно поглядывала на Шишигу из-за стола, он ответил ей ласковой, родственной улыбкой и показал глазами на рюмку: за ваше здоровье. Гости аплодировали директорской речи, дружно пили. Вика тоже выпила до дна.
Гости лакомились лососиной, печенью трески, огурцами, красным болгарским перцем, ему же хотелось одной икры, чтобы есть ее ложкой и чтобы она похрустывала на зубах, словно смородина. Чтобы перебороть искушение и показать себя присутствующим, Андрей поднялся с рюмкой в руке:
— Уважаемое товарищество, друзья! Я хочу только присоединиться к прекрасному тосту дорогого Георгия Васильевича и выпить за женщин — счастливую иллюзию этого мира (Шишига вдруг заметил насмешливую улыбку Прагнимака и вспомнил, что повторяет тост Петра Харлана — на его же новоселье, где был заместитель директора). Мы живем, пока живет в нас эта счастливая иллюзия. Когда эта иллюзия умирает, мы всего лишь существуем. Мы торопимся первыми выйти на финишную прямую, ибо там нас ждет восхищенный взгляд женских глаз. Я пью за очаровательные глаза наших женщин и за тех отважных и уверенных в себе мужчин, которые знают один путь в жизни — к вершинам!
Прагнимак, не дожидаясь, пока Андрей закончит тост, выпил вино. Он много пил сегодня. Шишиге громко, хотя и недружно, аплодировали. Георгий Васильевич раз пять разнимал и сводил ладони, но без звука.
— Теперь я поняла, что, пока слово не вырвалось, ничего еще не потеряно. — Олена полулежала в кресле, и лицо ее было спокойно, как река в погожее летнее утро. — За эти дни я несколько раз порывалась рассказать все Прагнимаку, но он ничего не хотел слушать, он запрещал мне говорить. Потому что он — мудрый. А скажи я хоть слово — и все бы развалилось навсегда. Мы можем подозревать, догадываться, но слово не произнесено, а значит, как бы и ничего не происходило. — Она выпила немного лишнего и повторялась, теряя мысли. — Вчера, Андрейчик, я поняла, что он мой и что я ему нужна, что без меня все для него потеряет смысл, ты очень правильно сказал…
— Я ревную, — улыбнулся я, следя краем глаза за танцующей Викторией.
— Кто бы еще говорил о ревности — ты весь вечер живешь Викой.
— Оставь, Оленка. Я только играю. От тоски. Ты — с Прагнимаком, а я — с нею.