— Ты злой, а она наивная девчушка. Сегодня она спрашивает меня: «Олена, ты давно знаешь Андрея?» — «А что?» — «У меня такое чувство, что я знаю его с детства…»
— Думаешь, я ей нравлюсь? — Я закурил, чтобы скрыть волнение.
— В ее годы все мы влюблялись. А в тебе, кроме всего, — бешеный электрический заряд. Но с тобой она не будет счастлива. Ты ненасытный. Рано или поздно ты пожертвуешь ею, как и мной.
— Оленка…
— А разве это не правда?
Из клубов табачного дыма вынырнул Прагнимак, он, как всегда, ступал уверенно и тяжеловато, словно но железному полу в ботинках с магнитными подошвами. Опустился в кресло возле Олены, взял ее ладони в свои и прижался к ним лбом. Я почувствовал себя лишним, поднялся и пошел в коридор.
В коридоре никого не было, и я мог наконец дать отдых своему лицу. Может, виноваты были несколько выпитых рюмок коньяка, но лицо сегодня не подчинялось моей воле. Я остановился перед зеркалом. На моих глазах лицо изменялось, челюсти словно раздвигало изнутри, нос делался шире, а лоб оседал, как стреха старой хаты, становясь более пологим. Я, словно скульптор, принялся восстанавливать свое лицо. Пальцами месил его, как глину, и формовал, и оно постепенно приобретало обычный вид. В туалете зашумела вода. Я устремился на кухню, чтобы немного побыть одному после пластической операции…
Кухонный стол, заваленный пустыми консервными банками и уставленный грязной посудой, стоял шагах в двух от двери, и я сразу заметил горшочек с красной икрой. Икры, правда, было уже на самом донышке. Я придержал дверь носком ботинка, а сам потянулся всем телом, словно в школьном гимнастическом зале делал «ласточку», к столу. Ложки поблизости не было, и я черпал икру сложенными в совочек пальцами и глотал, не жуя. Лицо мое за этой лихорадочной работой снова вышло из-под контроля, но я все-таки доел икру, вытер о полотенце пальцы, и только тогда привел в порядок лицо. И вовремя, потому что в коридоре послышались знакомые директорские шаги. Я схватил чашку и отвернул кран, словно захотел пить.
— Что, Андрей, тоже водички?
В чашке бурлила вода, со звоном падала в белую раковину, а мы стояли рядом, и ни одной живой души вокруг, даже по коридору никто не ходил — сама судьба послала мне счастливый случай.
— Георгий Васильевич, я хотел с вами посоветоваться. — Голос мой становился тоньше, и сам я словно бы терял в росте. — Если позволите. Вы мне сейчас как отец…
— Говори, говори, Андрей, все мы — люди…
— Помните, вы приказали вселиться в квартиру Харлана, а потом уже оформить все как следует. Вы подсказали бы нашему профсоюзу…
— Ну что ты, Андрей, я тебе удивляюсь, будто ты первый день в конторе. Как же это я могу подсказывать коллективу? Такие дела у нас решаются демократично, воля всех — закон. Тут уже не мой сектор. Я тебе говорил, правда, но говорил, чтобы ты присматривал за квартирой. А кому и как передать — это уже коллектив решает.
— Георгий Васильевич, а как же с историей конторы? Скитаясь по голосиевским углам, много не напишешь. — Я обратился к последнему козырю. — Очень хотелось бы увековечить…
— Дадим, Андрей, всем дадим квартиры. Будем думать, советоваться. В самые ближайшие годы управление нам что-то подкинет. — Директор взял из моих рук чашку, отпил и снова поставил мне на ладонь. — А пока что, сам видишь, семейные люди без жилья. Вон и твои друзья, Юрко с Лелькой, молодожены, а без крыши над головой. Думаю, что им и отдадим Петрову квартиру, справедливо будет…
Целились в волка, волк вскочил на ноги и прыгнул за скирду. Вокруг белела голая равнина, бежать было некуда…
Я оперся о край раковины и, недобро улыбаясь, взглянул на директора:
— Ну что ж, я добрый, пока меня не загонят в угол. Теперь я знаю, что я буду писать. Я напишу такую историю, что у вас с Прагнимаком пятки зачешутся… Готовьтесь идти на пенсию, Георгий Васильевич. Но не по-доброму, не с цветами и благодарностями, а с оргвыводами. Мне вас искренне жаль…
Тут Георгий Васильевич вытаращил на меня круглые, странные глаза, и хмель в его глазах рассеялся, словно утренний туман над прудом. Рука директора с ухоженными ногтями описала полукруг, отплыла назад и нащупала ручку двери. Губы шевельнулись, но голоса не было слышно. Как в немом кино. В гостиной играли танцевальную мелодию. Директор кашлянул и попробовал улыбнуться: так улыбаются в кресле дантиста, когда бормашина уже включена.
Я пробежал пальцами по лицу: оно было чужим…
Опередив директора, который едва передвигал ноги, я вошел в гостиную и на глазах у всех пригласил Викторию на танец. Музыки я не слышал.