Ровно приснился человек.
Зато остался сынок Уполномоченного, наш Йосип Македонович.
А теперь после всего, что с Йосипом Македоновичем случилось, сижу я иногда и бабьим своим умом прикидываю: что как и впрямь Уполномоченного над уполномоченными послали к нам о т т у д а? Откуда прилетали уже к нам, как в старых книгах про то писано, словом, куда нынче космонавты летают?
Прежде в нашем селе церковь стояла и поп был, — ох, и уважал покойник водочку! Мужики, бывало, у лавки соберутся и спрашивают:
— Батюшка, от кого святая Мария дитя заимела, ежели муж ей попался старый и на ребеночка бессильный?..
А поп серебряную чарку опрокинет, он ее с собой в подряснике завсегда носил, рот перекрестит и рявкнет на всю улицу:
— От духа святого, мужики, от духа святого!..
Я все сказала, а ученые люди пусть рассудят.
2
Не верю я бабскому радио, хоть вы мне что. Одной почудилось, а все сразу в голос — видели… Не такой Сластион, чтоб лететь наугад в пустоту, бог знает куда, бог знает зачем. А коли полетел, так небось в тайгу — Аэрофлот всегда к вашим услугам, — золото мыть. Он мне по-соседски все уши прожужжал тем золотом: на золотых, мол, рудниках умные люди деньгу лопатой гребут, в колхозе такие денежки и не снились. Поехать бы, говорил он, а через годик-другой вернуться на собственной «Волге», наиновейшей марки, вот бы все подивились… Ему не деньги были нужны, вернее, не сами по себе деньги: хотелось пыль в глаза пустить. Чтоб все говорили: ох, и Сластион Йосип Македонович!..
— Так и езжай на рудники! — заору, бывало, осердясь. — Что ж не едешь?
— Э, кабы раньше, а теперь нельзя, мобилизован высшим начальством в колхозную номенклатуру, а скоро — и по высшему масштабу буду. Прикован к рулю колхозному навеки… Его из рук не выпустишь, это тебе не какой-то там тракторишко… Ответственность! А будь я, как ты, простой тракторист…
На это он горазд был — черту провести меж собой и мной, будто мы из разного теста. И знал же, стервец, что меня чуть не силком тащили в руководство и туда и сюда выбирали, да у меня таланта к этому делу нет (выйду, бывало, на трибуну и стою красный, как рак печеный, слово из себя не выдавлю), а весь мой талант в том, что я трактор вожу, это вам хоть кто подтвердит. Еще лет пять назад вызывали меня в район: хотим рекомендовать тебя, говорят, в председатели сельсовета. Нет, отвечаю, такого тракториста, как я, трудней найти, чем плохого председателя, а председатель, товарищи дорогие, из меня будет никакой, наперед знаю. Убедил, согласились. Теперь, когда я пашу огороды, а пашу я ну будто на скрипке играю, борозда к борозде, и все уголки вспаханы, после меня уж не надо лопату в руки брать, так бабы даже крестятся: «Спасибо властям, что ни в какое руководство тебя не мобилизовали, а на должности тракториста оставили…» Он, Сластион, все это знал, да все одно кочевряжился передо мной.
— А что, — режу ему в глаза, — может, брюхо свое, трудовой свой мозоль, в мой трактор запихнешь и попашешь день да ночь, как я?
— Ты моего живота не тронь и не задевай критикой, мне солидный живот по должности положен…
На полном серьезе говорит. Я от его слов засмеюсь, будто пятки мои кто щекочет, а он зенками своими бесстыжими хлоп-хлоп — и уйдет молчком. Дня три потом отворачивается, — обиделся, значит, за непочтительный отзыв о его пузе. Потом постепенно отходит. Не злопамятный был мужик на обиды. Я с ним по-простому, рабоче-крестьянскому, и он меня побаивался чуток, а обиды долго не держал.
Но чтоб поведать про Сластиона, надо сперва о себе немного сказать, для завязки и для кульминации, как говорили на уроках литературы. Я со школьной скамьи кульминацию эту хорошо запомнил, потому что слово это на культиватор похоже. А мне лишний раз вспомнить культиватор — что язык медом помазать. На что мне ваша кульминация, говорю как-то учительнице литературы, вы про культиватор расскажите, мне на роду написано не романы писать, а пшеницу сеять. Учительница рассердилась и написала записку ругательную моему отцу и дала ее Йоське Сластиону, нашему соседу, чтоб он ее бате лично в руки передал. А тот ну прямо на глазах вырастает, когда учительница к нему с поручением, только б угодить. Да чтоб отличили его среди других, похвалили. Это за ним водилось, любой вам скажет, кто с Йоськой учился. Как-то учительница принесла в класс лист ватмана и спрашивает: «Дети, кто плакатным пером может красиво писать?» Сластион тут как тут, выскочил: «Я!.. Я!» Слова никому не дает сказать. А сам этого пера плакатного никогда и в руки не брал. Поручила учительница ему правила написать. Вечером он стучит к нам в окно: выручай, мол, ошибок наделал, стал резинкой стирать — и до дыр протер, что я завтра учительнице скажу? А ты, говорю ему, с края ватман отрезай и на протертое наклеивай, и вообще, когда руку в потолок тянул, тогда у меня не спрашивал, никто тебя силком не заставлял. Приносит он на следующий день эти правила в класс, разворачивает ватман, а весь лист — заплата на заплатке, вроде нашей тогдашней одежонки: чуть тронешь — заплаты отклеиваются и опадают, как листья сухие с дерева. Не ватман, а сито, ей-богу. Уж мы посмеялись тогда, долго те правила вспоминали. Так вот, как только передает учительница дружку моему и соседу донос на мое поведение, я стремглав после уроков из класса и стою поджидаю Сластиона под мостком, чтоб записку перехватить. Он знал про это: ручей вброд перейдет повыше мостков, кругом села обежит, и письмо отцу другой дорогой доставит. Жду-жду его, бывало, да и тащусь домой: куда денешься? А он из своего двора выглядывает, рожа вся сияет от счастья. Теперь, говорит, хоть убей, а поручение учительницы я выполнил. Батька меня уже поджидает — с ремнем в руке. Вхожу в хату и ну бегать вокруг стола! Батька за мной, ремнем стегает. Реву, а сам ору сквозь слезы: «Все одно к трактористам убегу!» И убегал. Повешу сумку с книжками под мостком, а сам в тракторную бригаду. Особенно весной: не шукайте в школе, а шукайте в поле. Как дело ближе к весне, отец начинает ходить в школу, будто на работу: учителя со Сластионом каждый день записки передают. Наконец устал отец лупцевать меня. Пришел из школы, сел у стола, глядит на меня и спрашивает: