Так и остался Сластион в селе.
А я из села уехал — теще клубнику полоть. Слышал, что Сластион одно время в милиции работал, но почему-то из милиции его уволили — подробностей не помню, говорили, будто и там перестарался. Но про то пусть другие расскажут, кто в селе тогда жил. А я встретил Йоську, когда приезжал отца хоронить. Идет по улице в строительную бригаду, портфель под мышкой, из портфеля топор выглядывает, а сам весь в милицейском: штаны синие с красными кантами, и фуражка форменная, и китель, но без погон.
— Что это ты, Йосип, в форме ходишь, ежели формально уже не милиционер, а уволенный?
— Пусть увольняют, в душе я всегда — милиционер и формальный человек, потому порядок знаю и люблю.
Я кивнул. Ведь ежели кто в чем убежден, значит, для него так все и есть. И мы разошлись, почитай, навсегда: я в село теперь не езжу, мимо всю навигацию плаваю и только в думках приветы посылаю.
6
Благодарила и всю жизнь благодарить буду дорогого и незабвенного Йосипа Македоновича Сластиона. И если правда все, что о нем говорят, то скажу, где б меня ни спросили: заслуженно, заслуженно! Он и там, куда его взяли, каким угодно, но будет начальником. Уж такое у него внутреннее стремление и такого он рода. Весь в отца своего, товарища Уполномоченного. Истинно: не родись, а удайся. Такой же строгий и представительный, как отец. Я еще малой была. Выглянешь, бывало, из-за калитки, а замки у него на портфеле — сверк-сверк, аж глаза слепят. В бурьяны и тикаешь. Матери говорят нам: не будете слушаться, Уполномоченный в портфель заберет… Как-то пришел он к нам поздно вечером, отца с матерью на облигации подписывать. Я увидела, что он портфель открывает, и в рев: заберет, думаю, в свой портфель, не увижу больше родных моих и света белого не увижу. А он свистульку глиняную из портфеля достал, да как засвищет в нее, защебечет! И мне подает, век свистульку ту не забуду. Хоть строгий был, а, видать, сердце доброе имел.
А Йосипу Македоновичу благодарная всегда буду за то, что от пережитков меня спас, жизнь мою, можно сказать, на другую колею перевел. Хоть и сам пострадал безвинно. Теперь мой портрет висит на доске Почета. Когда в президиум выбирают и я на сцену меж рядами иду, никто не шепнет вслед — торговка, а уважительно мое и родителя моего имя произносят.
А ведь было, было! Сколько я перегнала ее, проклятущей! Летели мужики на мою хату, как комары на свет, как мухи на мед. Закуски я не давала — вода в колодце, запивай и ступай с богом. Разве что каких высоких гостей потчевала, бригадира там или еще кого повыше случай пошлет. Ох, и лютая у меня горилка была. Вроде и бражка — как у других, и гоню — как матушка учила, а глотнешь — огнем нутро горит и дым изо рта. Выходят, бывало, с моего двора мужчины — ей-богу, точно паровозы: дым над селом стелется. Бабы просят: разбавляй, не то попалишь наших мужиков. Стала разбавлять: ведро водки — ведро воды из колодца, да в бадью. Кто ж, думаю, про здоровье людей побеспокоится, ежели не я.
Горилка, я вам скажу, она тоже от характера зависит. Кто меня в работе видел, тот не удивлялся, что такую лютую гнала. Не хвалюсь, одна всю ферму обихожу, и начальники над душой не стоят. Работаю — про все забываю, нет для меня ни дня, ни ночи, ни будней, ни праздников. Есть-пить в работе забываю. Я такая — пусть люди скажут, в санаторию меня прошлый год посылали за колхозные деньги, председатель говорит: и дорогу тебе оплатим. А я ему свое: нечего мне в твоей санатории время терять.
Расскажу, значит, как оно все было. Поставили Йосипа Сластиона кустовым милиционером. Поехал он в район и говорит: давайте мне форму, ружье и полное довольствие, я в селе порядок наведу, Сонька-шинкарка самогон гнать прекратит. Это я, значит. Дали ему ружье, дали и форму милицейскую. И стал он со мной бороться. Мода тогда такая была — самогоноварение выкорчевывать. Меня даже в журнале «Перец» рисовали, — прямо не писали, что, мол, это Сонька, но я себя узнавала. И грустила и переживала, почему так, ведь ничем бог не обидел — ни лицом, ни фигурой. Свою карточку даже в «Перец» посылала, а оттуда ответили, что карточек не печатают.