Так я ничего от него и не добился. А вскорости поехали мы со Сластионом на луга — загон для колхозных телят делать. Председатель на своей машине подвез, а сам дальше — в Киев поехал. Сварите, говорит, уху, а я заскочу за вами на обратном пути. Загон я один ладил, Сластион сначала рыбу на речке ловил, потом над ухой колдовал. Суетился, будто сватов к девке перезрелой ждал. Я управился, подхожу к костерку, а уха уже парует. Поллитровка с мелководья белым глазком поглядывает, охлаждается. Стали мы председателя ждать, слюнки глотаем, а его все нет. Вижу, нервничает мой Македонович. А он, чего там скрывать, любил возле начальства потереться. Не помню, что уж мы отмечали тогда, то ли итоги соревнования, то ли новые обязательства, — собрался колхозный актив в детяслях. Для рядовых работников — маленькие столики, за которыми дети едят, для начальства — стол из клуба принесли. Глядим, и Сластион с краю того стола примостился. И раз за разом к председателю обращается:
— Может, винегретика подать? Холодец берите, домашний холодец, жинка моя варила. Минеральной водичкой запьете?
А рядом со мной тракторист сидел, сосед Сластиона, тот такой, что хвостом вилять не станет и на острое слово не поскупится. Слушал он, слушал, не выдержал да и говорит вслух:
— Подожди, Йоська, председатель поест — тарелки вылижешь!..
Но я про уху начал. Сидим, значит, возле чугунка, ждем председателя, а тут дождь стал накрапывать. Перебрались мы с ухой под навес для пастухов. Я и говорю:
— Давай, Йоська, начинать, не то уже кишки слипаются.
А Сластион на меня коршуном налетел:
— Ждать надо, на то он и председатель, чтоб его ждали!
У меня, правда, сидор с собой был, достал свою снедь, жую. А Йосип склонился над чугунком, слюнки глотает — такой голодный. Потом и говорит:
— А все же хорошо начальником быть. Люди все на работе, а ты один куда захотел, туда и пошел, никто тебя не проверит, никому не подотчетный.
— Еще как проверяют, больше, чем нас, грешных, — говорю.
— Сколько мне должностей предлагали, когда помоложе был, так я, дурак, отказывался…
И пошел брехать, как его чуть ли не министром хотели назначить. Ну, я уже эту его песню знаю, жую себе, слушаю, и вдруг жалко стало человека, экий зуд у него. Ведь это хуже болезни. Да и брякнул, сам не знаю, кто за язык дернул:
— Вот я на пенсию пойду, просись на мое место, и будешь хоть маленький, да начальник.
Сластион как глянул на меня — так огнем и опалил.
— Скоро вы, дядько, на пенсию идете?
— Да когда-то надо ж, года подпирают. Хоть и некуда спешить, — уже осторожней говорю: в ту весну, правда, выходили мои пенсионные года, но уходить я не собирался.
Опустил Йоська голову, задумался. Посидели мы еще чуток, поели все-таки, выходим к трассе, а тут и председатель навстречу. Задержали, говорит, в области, совещание ответственное. А сам отворачивается, чтоб в нашу сторону не дохнуть. Потом уж шофер рассказывал, что в ресторане с каким-то начальником, который запчасти поставляет, засиделся. Для колхоза, понятное дело, старался.
Работаем мы, как и работали. Я и думать забыл про тот наш разговор на лугу. А тут встречаю как-то у лавки своего кума, весь век бакенщиком проработал, лампы на Днепре светил, теперь на пенсии. Председатель наш на дочке его женат.
— Что это ты, — спрашивает кум, — решил пополнить нашу пенсионную флотилию? Мог бы и поработать еще…
— Кто тебе сказал? — удивляюсь.
— Сластион, кто ж еще. А его будто на твое место уговаривают. Сам по секрету признался. Он и так и эдак, не знает, соглашаться ли… Что от самого Йоськи слыхал, то и пересказываю.
Поговорили вот этак мы с кумом. Потом и от соседа услыхал, что и ему Сластион шептал то же самое. И покатилось по селу. А как-то, когда кормушки в коровнике ремонтировали, заходит председатель с шефами из Киева. Поздоровался и спрашивает:
— Слыхал, смену себе готовите? Рано, рано…
Не хотел я при чужих людях про Сластионовы штучки распространяться. Смолчал. Здесь и годы мои пенсионные звоночек подали: угодил в больницу, месяц провалялся, вернулся в бригаду, а там уже Йоська Македонович на полную катушку хозяйничает. На наряд ходит и на каждом собрании выступает, аж пламя изо рта бьет. Глянул на меня — будто лимон жует, так лицом скис:
— Хорошо, что вернулись… Меня этот руководящий хомут вконец замучил…
А по всему видать, как не хочется ему хомут этот снимать. Будто от материнской сиськи младенца отымают. Так и тянется. Душой и телом. Чувствую, что все одно на пятки наступать будет. Руководи, говорю, хлопче, ежели охота такая, а я в рядовых похожу, врачи советуют. И заявку на правление. По состоянию, мол, здоровья. Лучше самому уйти, чем тебя уйдут. Однако в бригаде, думаю себе, помаленьку еще тюкать топориком буду, пока ноги носят. Так он и из бригады выжил. А как дальше все вышло да про его бригадирство пусть другие расскажут. Еще подумаете, что зло в душе затаил. А с чего б это мне зло таить, коль я и без бригадирства — человек.